Плацебо

Чонин сплёвывает сгусток крови в унитаз. Но вместо металла на языке ощущаются розы. Вкус этот не перебить ничем, он чувствуется на уровне более глубоком, чем физический. От роз тошнит. Но Чонин с мазохистическим наслаждением катает их вкус по языку. Потому что розы в его лёгких значат чуточку больше чем просто цветы.

— Я просто не хочу, чтобы вина за твою смерть лежала на мне. — А я просто пользуюсь твоей неспособностью сказать «нет».

Чонин кашляет, выплевывая на этот раз вместе с кровью и ярко-розовый лепесток. Он дрейфует на поверхности воды маленькой лодочкой. Чонину очень хочется потопить её. А заодно и себя. Возможно, если постараться, то он сможет смыть себя в канализацию. Не целиком, так по кусочкам.

— Чонин, это последний раз. — Ты всегда так говоришь. И всё равно продолжаешь приезжать.

У Чонина хрипы в лёгких, и с каждым вдохом в мягкую слизистую горла впиваются мелкие острые шипы. Любимые цветы Сехуна отвратительно жестокие. Подстать своему хозяину. Чонин сглатывает собравшуюся в горле слизь и открывает список звонков. За прошедшие полчаса он звонил Сехуну уже шесть раз, и подошло время для седьмого. Большой палец проводит по имени вправо. Чонин включает громкую связь и приваливается спиной к стене, позволяя руке с телефоном безвольно рухнуть на пол. Гулкие гудки давят на черепную коробку, отражаясь от выложенных кафелем стен.

— Этот на самом деле последний. У меня появились отношения.

— Чонин. Голос незнакомый. У Чонина земля из-под ног уходит, и сердце сбивается с ритма. — Мне нужен Сехун, — выходит хрипло и потеряно. В горле свербит. Чонин с трудом сглатывает. — Ты не нужен ему, — слова колючей проволокой оборачиваются вокруг шеи, стискивая, не позволяя полноценно вдохнуть. Или это изнутри шипы впиваются в мягкую ткань с особым остервенением? — Пожалуйста, — теперь звучит жалко и забито. Соответствует ощущениям Чонина. Он зарывается рукой в жирные волосы и жмурится, чувствуя собирающуюся на глазах влагу, — дай мне поговорить с ним. — Нет. Иначе он приедет к тебе, — человек с той стороны непреклонен, — то, что происходило между вами не может больше продолжаться. Я здесь, чтобы всё это прекратить. И не думай, что я каждый день отвечаю на чужие телефонные звонки. Намёк в последней фразе Чонин понимает отчётливей, чем когда-либо. И от этого становится еще больнее. В памяти невольно всплывает сотня эпизодов, когда Сехун выходил из помещения, чтобы поговорить по телефону, как огрызался на любую попытку сунуть нос в его переписку — даже в групповой чат универа. Доверия между ними едва ли набралось на чайную ложку. — Ты и Сехун… — непроизнесённое «вы» кислотой опаляет язык, — …сможете жить дальше? После моей смерти? Резь в горле усиливается. Чонин бессознательно скребет кожу в попытке немного облегчить себе дыхание, не замечая, что от ногтей на коже расцветают алые полосы. — Сехун вызвал к тебе скорую минут 20 назад. Так что умереть ты не успеешь. «Самоуверенный мудак» — проносится у Чонина в голове одновременно с желанием сдохнуть раньше, чем приедут медики. — Чонин. Прояви благоразумие и согласись на операцию. Так будет лучше для тебя. И для Сехуна. — И для тебя, — зло выплёвывает Чонин. Кем бы ни был этот мудак, он точно не может знать, что будет лучше. — И для меня. У Чонина от его ответа злость только сильнее пузырится под кожей. — Ты ведь понимаешь, что полюбить тебя снова Сехун не сможет. Вы уже пытались. Пытались слишком много раз, но каждый раз лишь причиняли друг другу только новую порцию боли. Настало время остановиться и отпустить. Чонину хочется крикнуть, что всё не так. Что ему нужен лишь ещё один шанс, и на этот раз он сможет всё сделать правильно. Но вызов завершён, а Чонин вновь стоит на коленях перед унитазом, цепляясь пальцами за ободок. Его скручивает удушающий приступ кашля, и из горла извергается месиво издевательски розовых лепестков, желчи и сгустков крови. Чонин плохо помнит происходящее дальше. В памяти отпечатывается лишь дикая режущая боль, словно он стал живым воплощением картины художника-экспрессиониста, и из его груди пытается вырваться тигр, разрывая податливую плоть острыми когтями. И удушающий запах роз, который теперь накрепко связан со страхом задохнуться и одновременно со страхом сделать новый вдох. В себя он приходит уже в больнице — это легко понять по светлым стенам, минималистическому окружению и капельнице у изголовья кровати. Медсестричка, заметив пробуждение, одаривает его грустной улыбкой и уходит, чтобы вызвать врача. Чонин без особого интереса выслушивает речь доктора о том, что медикаментозно удалось приостановить развитие болезни. Что необходимо провести операцию и сделать это в ближайшие дни. Чонин хрипит в ответ (пугаясь собственного голоса), что это вовсе не болезнь и требует отпустить его домой. Приходится выслушать весь монолог по второму кругу, но Чонин остается неприклонен и пропускает всё мимо ушей. — Вы понимаете, что без оперативного вмешательства проживёте максимум неделю? Но в голове Чонина вместо здравого смысла неоном горят слова того парня, что занял его место рядом с Сехуном, разжигающие желание пойти наперекор. Даже если это значит умереть. — Это не Ваше дело. Врач лишь тяжело вздыхает, признавая поражение. Насильно заставить парня перед собой принять лечение он не имеет права. А судя по тяжёлому, отчаянному взгляду слова здесь бесполезны. Чонин бредёт куда-то. У него нет точного направления, нет цели, нет конечного пункта назначения. Есть только кусачий холод ноябрьского вечера и натирающие босые стопы кеды, забытые кем-то в больнице. Небо быстро темнеет, поднимается ветер. Тонкая хлопковая футболка плохо спасает от холода, но Чонин едва ли замечает собственную дрожь и одеревенение мышц. Он смотрит на бегущую под ногами черную воду, находясь в абсолютной растерянности. Он не понимает, что делать, куда идти и зачем. Чонин вновь переживает в своей голове состоявшийся диалог. Слова нового парня Сехуна по-прежнему вызывают в груди злость, но… Чонин не может не признать, что понимает. От него отказались. На этот раз окончательно. От этого болезненно тянет в районе сердца. Чонин тяжело вздыхает и роняет голову на сложенные на перекладине руки. Он повёл себя как настоящий эгоист. Те еженедельные встречи значили для Чонина безумно много, позволяли обмануть тело и прожить ещё на неделю дольше. А ещё позволяли увидеть Сехуна, поговорить с ним, вдохнуть запах, прикоснуться к коже. Разделить с ним небольшой кусочек жизни. Для Сехуна же это не значило ничего. Раньше. Теперь же появилось слово «измена». Чонин на самом деле всё понимает. Сейчас, а не полтора часа назад. Понимает и правда может отпустить. Сехуна, но не свои к нему чувства. Потому что его страшит пустота, которая ждёт впереди. Чонин дёргается от испуга, когда на его плечи опускается нечто тяжёлое и тёплое, бесцеремонно вырывая из размышлений. — Молодой человек? — мягкий голос раздается слева. Чонин сталкивается со взглядом медовых глаз, обнаруживая на своих плечах длинное пальто песочного цвета. Незнакомец окидывает Чонина обеспокоенным взглядом. Его глаза удивлённо расширяются, тормозя на кровавых росчерках, тянущихся по шее, а после бегают по бурым каплям, впитавшимся в футболку в районе горла и у левого плеча. — У тебя всё в порядке? — наконец спрашивает незнакомец, закончив сканирование. Чонин кивает, обнимая себя за плечи. Только сейчас, начав согреваться внутри чужого пальто, он ощущает, на сколько продрог. — А мне кажется, что нет. Ты даже не заметил, что потерял… Чонин хмурится, одна рука тут же ныряет в задний карман джинс, нащупывая телефон. — …вот это, — мужчина достаёт из-за спины сложенные сердечком пальцы и улыбается, видя кислую усмешку Чонина. — Это точно не моё, — Чонин качает головой. — О боже! Ты так хрипишь и ходишь по улице в одной футболке! Пойдём-ка, — мужчина хватает Чонина за руку и тянет за собой, уводя с моста, — напою тебя горячим чаем хотя бы. Чонин не сопротивляется. Покорно идёт следом, чуть прихрамывая от боли в натёртых ногах. Почему-то совсем не страшно и даже любопытно, куда его ведут и чем всё это закончится. Он не считает нужным следить за дорогой, вместо этого опуская взгляд на руку, что крепко сжимает его ладонь, и отмечает, какая она тёплая. И всё внимание Чонина фокусируется именно на этом факте. Кажется, что он так давно не прикасался ни к кому живому и тёплому. То, что ему буквально час назад заклеивали пластырем ранку от капельницы, не в счёт. Это заставляет его сжать ладонь чуть сильнее, второй придерживая норовящие разойтись в стороны при каждом шаге полы пальто. Чонин даже немного разочаровывается, когда его приводят в обычную квартиру с необычно длинным и широким коридором. И в которой, судя по ударившему с порога запаху гари, живёт кто-то еще помимо его нового знакомого. — Чуешь? Горит у кого-то, — шутит мужчина, скидывает обувь и указывает рукой на первую дверь слева, — проходи, располагайся. Пальто можешь кинуть… в принципе куда угодно. Сам он уходит дальше по коридору и скрывается за поворотом налево, откуда тут же доносятся голоса. Чонин садится на низкий диванчик, с опаской косясь на возвышающуюся на спинке гору пустых коробок с логотипом пиццерии. Но подстать горе та уверенно стоит на своём месте и падать не собирается. В комнате в целом царит налёт небольшого беспорядка — на разложенной у противоположной стены сушилке висят скукожившиеся, напоминающие уродливый изюм чёрные носки, поверх которых лежат книги. Ещё одна книга обнаруживается на гладильной доске между утюгом и стопкой проглаженных полотенец. На столе перед собой Чонин замечает ноутбук, весь в наклейках, несколько папок с бумагами и почему-то раскиданные то тут, то там маленькие ароматические свечки. С запахом яблок. — Тебе чай или кофе? Вопрос застаёт врасплох и заставляет быстро вернуть свечку на место, на мгновение ощутив себя воришкой, которого застали на месте преступления. — Кофе, наверное, — бормочет Чонин. — Чудно. Потому что я уже включил кофеварку, — в очередной раз просканировав Чонина взглядом, мужчина качает головой и лезет в шкаф, — ты звучишь просто ужасно. Как ты умудрился так заболеть? — Я извиняюсь? — Чонин пожимает плечами, пропуская мимо ушей заданный вопрос. — Не глупи. Я же не ставил это тебе в вину, — мужчина наконец вытаскивает из шкафа сложенную толстовку и протягивает её Чонину, — надень. — Спасибо, — Чонин скидывает с плеч пальто, возвращая его хозяину, разворачивает толстовку, и брови его от удивления скользят вверх. На груди и на спине вышит логотип его же университета, — ты тоже там учишься? — Я так молодо выгляжу? — мужчина усмехается и отрицательно качает головой, — я свое уже отучился, теперь преподаю. А ты, получается, студент. С какого ты факультета? Не припомню, чтобы видел твоё лицо на лекциях или на практике. — Первый курс хореографического, — Чонин забирается в толстовку, чувствуя ее мягкость, — меня кстати Чонином зовут. — О, вот оно как, — глаза мужчины хитро поблескивают, а уголки рта ползут вверх, — а я Ким Чунмён, слышал о таком? У Чонина лицо само собой морщится от упоминания этого имени. А улыбка Чунмёна напротив становится ещё шире, он активно кивает головой. — Точно слышал. Я тот самый душнила-препод по Истории искусств, — он словно гордится званием, которого удостоился в студенческой среде, — и я буду ждать тебя через семестр. — Я представлял Вас… старше, — бормочет Чонин, не понимая, как вообще теперь себя вести с этим человеком. — Расслабься, можешь обращаться ко мне на «ты», — Чунмён машет ладонью перед собой, — образ душнилы у меня только для университета. Чтобы студенты не расслаблялись и не считали, что можно относиться ко мне и моему предмету наплевательски. — Образ? — Чонин наклоняет голову набок, словно заново видя человека перед собой. Он и в самом деле не производит впечатление того страшного преподавателя, слухи о котором ходят по университету и которыми пугают первогодок. Он напротив кажется забавным. И очень тёплым. — Ну да, — Чунмён кивает головой, — планирую придерживаться его лет до 35, потом можно будет чутка расслабиться. А к 70 я планирую окончательно сойти с ума и стать преподом-маразматиком. Но боюсь, тебе повезет застать меня в ипостаси душнилы. — Ну да. Повезёт, — Чонин опускает взгляд, рассматривая свои колени. От мыслей о будущем в животе пробегает холодок, а в горле чувствуется эфемерная резь. Если Чунмён и замечает, то решает не лезть в душу. Он ретируется на кухню, воспользовавшись кофеваркой в качестве причины. Чонин вертит в пальцах мобильный. Во всех социальных сетях глухо, ни одного сообщения от Сехуна. Он в принципе не появлялся в онлайне с самого утра. С тяжелым вздохом Чонин откидывается назад, упираясь затылком в край картонной коробки, и ощущает, как горло начинает сдавливать. — Надеюсь, ты ешь ттокпокки? — Чунмён толкает дверь плечом, держа в руках поднос с двумя кружками кофе и парой чашек с яркими этикетками. Чонин кивает, пытаясь проглотить ставший в горле ком и загнать обратно подступающие слёзы. На этот раз Чунмён точно замечает его состояние. Взгляд его становится обеспокоенным. Он присаживается рядом, двигает к Чонину его порцию и комплект металлических палочек. — Я добавил в твой кофе мёд. Помогает при простуде. И мне всё равно, если ты пьешь кофе без сахара. Это в любом случае лучше горького лекарства. — Я люблю сладкое, — совсем тихо выдавливает из себя Чонин и делает небольшой глоток, чувствуя растекающееся в груди тепло. А от того особо остро ощущая, как грудную клетку перетягивают невидимые путы. И боль с новой силой переполняет, поступая к самому корню языка, растекаясь во рту тем самым розовым вкусом, — Чунмён-хён, с тобой можно… поговорить? Не как с преподом? — Конечно. Я ведь уже разрешил раньше, — Чунмён кивает, продвигается чуть ближе и смотрит с таким участием, что Чонин понимает — он не может больше держать всё в себе. — Мой голос. Всё дело не в простуде, как ты подумал, — Чонин тормозит, собираясь с духом. Почему-то говорить очень страшно, но и молчать невозможно. Видя его смятение, Чунмён протягивает руки сидящему перед ним потерянному ребёнку. Чонин хватается за продвинутые ладони, крепко сжимая и вновь с удивлением отмечая, какими тёплым кажутся эти прикосновения. — Всё дело в цветах? — озвучивает свою догадку Чунмён. Чонин кивает, вновь сглатывая розовый привкус. — Я влюбился в одного человека. И Чонина словно прорывает. Он рассказывает всю свою историю, начавшуюся в старшей школе. Как они с Сехуном на дух друг друга не переносили по началу, а потом, в конце первого года обучения неожиданно для всех общих друзей сошлись. Как разбежались в разные стороны в конце последнего года. И снова сошлись тем же летом, потому что Чонин настойчивый, а Сехун никогда не умел говорить «нет». — Сехун говорил, что в этом наша проблема. Что мы оба — ведомые, поэтому из наших отношений выходит полная ерунда, — голос, и без того хриплый, дрожит и срывается. Чонин рассматривает бледные ладони Чунмёна, потому что выговариваться им чуточку проще, чем участливым медовым глазам. А рассказ продолжается вплоть до сегодняшнего вечера, до того момента, как Чонин оказался на мосту, где и повстречал Чунмёна. — Через неделю я умру, — шепчет Чонин, переводя дыхание. Его слова повисают в воздухе почти осязаемо. Сейчас, пересказав всё, он словно взглянул на себя же со стороны и теперь испытывает стыд за совершённые в прошлом поступки. — Чонин, подними голову, — Чунмён просит мягко, и Чонин не может не подчиниться, смотря расплывающимся взглядом. Чунмён утирает его слёзы большим пальцем, — я не осуждаю тебя и не стану говорить, правильные ты совершал вещи или нет. Жизнь тем и отличается, что в ней имеет место быть всё. И хорошее, и плохое. Я хочу лишь одно тебе сказать — выбери в конце концов себя. У Чонина сердце с ритма сбивается от пронизывающего взгляда. Ему очень хочется кивнуть, но мышцы словно окаменели и совершенно не слушаются. И слёзы почему-то поступают с новой силой. — Уже поздно, — Чунмён первым разрывает зрительный контакт и смотрит в сторону окна. Из-за горящего света кажется, что на улице беспроглядный мрак. — Мне… пора уходить? — спрашивает Чонин, утирая влагу со щёк рукавом толстовки, и шмыгает носом. Его передергивает, стоит ему представить путь домой наедине с холодом ноябрьской ночи. А от мыслей о том, что придётся вернуться в квартиру, вообще хочется удавиться. — Оставайся.