Плацебо

Чонин на носочках выбирается из комнаты и крадётся по коридору словно мышь, воровато прислушиваясь к каждому шороху. Шорохов на удивление немного и доносятся они в основном откуда-то сверху. Это наталкивает на мысль, что Чонин остался в квартире один. Это и не удивительно — время едва перевалило за полдень — самый разгар рабочего дня. И всё же Чонин с замиранием сердца заворачивает на кухню, ожидая обнаружить там заготовленную соседями Чунмёна засаду. Хотя это опасение лишено смысла чуть более чем полностью, и рациональная часть продолжает твердить, что никто ничего ему не сделает. Но полную власть имеет та иррациональная половина, которая боится незнакомцев и молча кричит от ужаса из своего тёмного уголка. Когда Чонин проснулся, Чунмёна в комнате уже не оказалось. Вместо него обнаружились два стикера. «Прости, что не смогу позавтракать с тобой. Работа, сам понимаешь. Дополнительного комплекта ключей у меня нет, так что попроси кого-нибудь из соседей тебя выпустить. Или, если хочешь, можешь дождаться меня, я вернусь после восьми. Обязательно поешь» — гласил текст на первом стикере, том, что нашёл пристанище на лбу Чонина. Удивительно, как Чунмён умудрился уместить столько текста на небольшом бумажном квадратике. На втором стикере на скорую руку была нарисована схема квартиры и красным сердечком отмечен один из квадратиков. Именно на это сердечко Чонин ориентируется, стоя на кухне. Его удивляет в целом вид всей кухни, её размеры (вернее сказать его удивляет длина, кухня скорее напоминает вытянутый коридор) и количество мебели. Здесь четыре стола, четыре холодильника и при всём при этом одна плита и одна раковина, что удивительно. Вероятно, это обычная ситуация для коммунальной квартиры, но Чонин впервые оказывается в таком месте. Сердечко на бумаге в реальности оказывается шкафчиком, полным различных сублиматов. У Чонина глаза разбегаются. А ещё появляется сочувствие к организму Чунмёна. Взрослый человек уже, преподаватель, а питается всякой быстрорастворимой ерундой. Чонин хоть и раздолбай каких ещё поискать, но даже он понимает, что лапша каждый день — прямой путь в больницу и к проблемам с ЖКТ. Зарядное устройство, оставленное хозяином в розетке у кровати, вставляется в телефон. Мёртвый гаджет оживает нехотя, неспешно прогружается логотип изготовителя, появляется заставка, затем сменяющаяся изображением рабочего стола. Приходится прождать почти минуту, прежде чем телефон воскреснет окончательно и начнёт реагировать на прикосновения. В соцсетях тишина. Только в групповом чате универа висит несколько сообщений от опаздывающих одногруппников. Ни одного личного сообщения. Чонина никто не ищет. Никто его и не терял. Чонин тяжело вздыхает, закрывает приложение мессенджера и открывает контакты. От взгляда на номер Сехуна кровь отливает от рук, а в грудной клетке чувствуется эфемерное колыхание. Словно цветы, ослабленные лекарствами, касаются лёгких и лёгочного мешка, пока легко и безболезненно поглаживая слизистую, лишь намечая пунктиром места, куда через пару суток безжалостно вгрызутся восстановившиеся шипы. Чонин сглатывает, ощущая на языке вкус, которого пока не может существовать. Палец застывает над сенсорным значком. Номер Сехуна нужно удалить. Но решить проще, чем сделать. И как жаль, что нет кого-нибудь, кто твёрдой рукой направит его собственную. В сомнениях проходит почти три минуты, экран успевает погаснуть, и Чонин теперь смотрит на отражение в маленьком стекле, видя пару испуганных глаз. — Последний раз, — бормочет он себе под нос. Желание услышать голос Сехуна напоследок перебарывает не особо сильную волю. Чонин идёт на сделку с самим собой и обещает точно удалить номер Сехуна и закинуть его в чёрный список, как только поговорит. Шум крови в ушах заглушает телефонные гудки. Слышен лишь низкий гул. Затерявшись в собственном дрожащем, поверхностном дыхании, Чонин не сразу понимает, что гудки прекратились. — Чонин! — судя по гудению на заднем плане Сехун сейчас в колледже. У Чонина на губах расцветает слабая улыбка, и одновременно с тем неприятно тянет в груди. — Привет, — неловкость можно ножом резать. Чонину в голову приходит ассоциация с замороженным куском масла — атмосфера такая же жёсткая и неприятная на ощупь. — Тебя прооперировали? — голос Сехуна кажется участливым. А в голове Чонина вдруг генерируется запоздалый благородный аргумент в пользу звонка. — Думаю, теперь это не твоё дело, — Чонин старается звучать максимально отстранённо и холодно. В разговоре с новым парнем Сехуна он использовал цветы в своей груди как инструмент давления. На этот раз манипуляция заключалась в другом. Хотя «того самого мудака» Чонин ненавидит до глубины души, Сехуна он любит искренне и по-настоящему желает ему самого лучшего. Даже если это самое лучшее где-то там, в объятьях другого парня, а не рядом с Чонином, как бы последнему того ни хотелось. — Верно, — Сехун звучит сконфуженно, истолковав ответ по-своему, и, Чонин точно в этом уверен, втягивает голову в плечи, — так, значит, на этом и всё? — И всё, — повторяет как попугай Чонин, жуя нижнюю губу. Его выдержки едва хватает. — Тогда… пожалуйста, удали мой номер. С тобой на самом деле было здорово. Не всегда, но часто. И я хотел бы запомнить именно всё светлое, хорошее и тёплое. Так что, пожалуйста, не появляйся больше в моей жизни, — от облегчения, звучащего в любимом голосе, хочется скулить побитой собакой и лезть на стены, срывая ногтевые пластины о бетон. — И ты тоже, — на последнем слоге голос Чонина всё же срывается. Он судорожно сбрасывает звонок и откидывает телефон в сторону. Провод зарядки не позволяет ему улететь на сколько-нибудь значимое расстояние. Мобильник с глухим грохотом падает на пол, в щель между кроватью и окном. Чонин с силой трёт лицо ладонями, разрываясь от желания зареветь и невозможностито сделать. За вчерашний вечер он выплакал уже достаточно. И, похоже, внутренний лимит на слёзы превышен, потому что глаза остаются совершенно сухими, хотя внутри всё и горит огнём. Взгляд Чонина цепляется за бутылки вина, припрятанные около дивана. Хотя «припрятанные» — это громко сказано. Если бы на самом деле хотели спрятать — поставили бы в шкаф или ещё куда. Так что Чонин решает, что хуже уже не будет, перебирается на диван и ставит первую бутылку на стол. Всё, что с ним может сделать Чунмён — выгнать на улицу (и то вряд ли, он выглядит слишком добрым), а разница, где сдохнуть, не так и велика. На часах половина девятого, когда Чунмён возвращается домой. У него тяжёлая голова, и в ушах всё ещё стоит несмолкающий гул университета. Он скидывает туфли, стягивает с шеи пышный шарф и с усталым вдохом толкает дверь комнаты, мечтая завалиться на кровать и не двигаться хотя бы ближайшие полчаса, чтобы спина хоть немного перестала болеть. Множество мелких происшествий рабочего дня полностью вытеснили собой хоть какие-то мысли и воспоминания о прошедшем вечере. Да и в целом Чунмён утром уходил с уверенностью, что вернётся в пустую комнату. Сама мысль об этом отдавалась неприятной горечью, потому что Чонин ему вообще-то понравился. И потому встретивший громкий, терпкий винный запах немало сбивает с толку. — Мён-а! Ты вернулся. — Да, я дома, — Чунмён от удивления спускает с рук фривольность, с которой к нему обратились. Кажется, он удивлён на столько, что не может осознать собственное удивление. Он окидывает взглядом представшую картину — растянувшегося на весь диван Чонина, румяного и улыбающегося, и две бутылки ежевичного вина на столе. Чунмён не уверен, что стоит сейчас чувствовать. Алкоголь совсем не жалко, в конце концов это вино он купил в маленьком круглосуточном магазинчике недалеко от дома, так что от понятия «элитности» и «редкости» оно далеко на столько, на сколько можно вообразить. И злиться на Чонина за то, что он не спрашивал разрешения — глупо и мелочно. Так что сейчас ему лишь любопытно, что произойдёт дальше, — и ты, вижу, тоже. Что ты здесь устроил? — Пир на костях! — с театральным пафосом отвечает Чонин, замудрёно прокручивая ладонью прежде чем всплеснуть ею. Преувеличенная аккуратность движений и их контроль со стороны смотрятся забавно. — И кто же умер? — усмехается Чунмён, скидывает пальто и вешает на спинку стула. Собственный вопрос воскрешает в памяти и вчерашний разговор, и причину чониновых упаднических настроений. На веселье падает хмурая тень. — Умерла любовь. Чунмён качает головой, подходит ближе, останавливается прямо над Чонином. Сейчас, когда он не похож на выкинутого на улицу щенка, Чонин выглядит… окей, ладно, лохматый и раскрасневшийся от вина он выглядит очень горячо. Даже в огромной футболке с рыбами и домашних шортах. — Вставай давай, шекспировский страдалец, уложу тебя в кровать, — Чунмён протягивает руку. И никак не ожидает, что его резко потянут вниз. Чунмён обнаруживает себя над Чонином. Нос против воли жадно втягивает нерасщепляемый на оттенки запах Чонина, перемешанный с ягодными нотками вина. По коже бегут мурашки от близости и тепла тела, что чувствуется даже сквозь свитер. А от соприкосновения их грудных клеток при дыхании пересыхает во рту и немножко потряхивает. Но здравомыслие всё же не покидает Чунмёна. Не полностью. Он выпрямляет руки, пытаясь отдалиться. — И что ты творишь? — голос Чунмёна звучит на тон ниже, почти на грани шёпота. Он тяжело сглатывает и выдыхает через рот. Чонин пожимает плечами и облизывает губы. Глаза Чунмёна против воли следят за чужим языком, а локти совсем немного сгибаются. Приходится приложить усилия, чтобы поднять взгляд выше и снова выпрямить руки. — Схожу с ума… от всего происходящего, вероятно, — наконец, бормочет Чонин и тянется вверх, сжимая в пальцах чужой свитер. И что-то проскальзывает в его затуманенном взгляде, что-то, вызывающее у Чунмёна беспокойство и выталкивающее из головы всё желание и все зачатки маломальски похотливых мыслей. В глазах Чонина — отчаяние и одиночество, избавление от которых он нашёл весьма странным способом. — Нет-нет-нет, ты будешь очень сильно сожалеть, если мы сделаем это, — Чунмён качает головой, избегая поцелуя, и уже намеревается встать, как его с силой тянут вниз. На мгновение он теряется в пространстве. Жёсткий удар в затылок — и вот он уже лежит на спине, а на его бёдрах восседает Чонин. У Чунмёна живот сводит от ощущения приятной тяжести сверху, и ладони интуитивно стремятся улечься на чужих бедрах. Чунмён одергивает их в последнее мгновение, сжимая в кулаки и устраивая вдоль тела. — Дольше шести дней моё сожаление в любом случае не продлится, — на губах Чонина ухмылка, но глаз она не затрагивает. На этот раз избежать поцелуя немного труднее, и Чунмён может лишь сцепить зубы и отвернуться, судорожно пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации. Выход, исключающий применение силы. Поцелуй в щечку — это, конечно, очень мило, но не интересно, поэтому Чонин спускается к шее. И ощутимо прикусывает, выбивая из Чунмёна рваный выдох сквозь плотно сжатые зубы. У Чунмёна чувствительная шея, а у Чонина мягкие губы и горячее дыхание. И от каждого его выдоха по телу пробегают волны онемения, осыпающиеся горящими углями в животе. Он прихватывает зубами кусочек кожи под челюстью, сменяя укус влажным поцелуем. Чунмён судорожно втягивает воздух. Разум и сознание кристально чисты, но подчинить и усмирить реакцию своего тела Чунмён не может. Чонин качает бёдрами, сидя практически на члене Чунмёна, и у того пальцы на ногах подгибаются. Он вынужден с силой прикусить нижнюю губу, чтобы не застонать. Чунмён искренне счастлив, что они оба сейчас в одежде. И благодарен давним предкам человека, решившим облачиться в шкуры, чтобы не мёрзнуть. С другой стороны не слезь обезьянки в своё время с деревьев и не начни эволюционировать, он не оказался бы в столь затруднительном положении под оседлавшим его Ким Чонином. — Мён? — Чонин смотрит растерянно, оторвавшись от шеи и склонив голову чуть на бок. — Обезьянки. Я думаю об обезьянках, если ты хочешь знать. В большей степени об обезьянках. И в меньшей о твоём возбуждении, о моём возбуждении и об остальном творящемся безобразии, — пока Чунмён тараторит, ему в голову приходит дельная мысль, хоть и требующая определенной ловкости и силы. — Обезьянки? — повторяет Чонин и медленно моргает. Чунмён буквально может услышать, как крутятся шестерёнки в его голове в попытке понять и проанализировать, — я не… — Тебе и не надо! — Чунмён притягивает Чонина к себе за воротник и целует. Ему не требуется много времени, чтобы послушно перестать думать. Пухлые губы тут же поддатливо раскрываются, а пальцы путаются в волосах. Чунмён давит на грудь Чонина. Под ладонью ощущается биение сердца, быстрое и сильное. И почему-то сейчас это кажется таким интимным. Чунмён позволяет себе задержать ладонь на чужой груди на пару секунд подольше. Он по одной спускает ноги с дивана, умудряясь развернуть их обоих. Хотя Чонин слишком увлечён происходящим и послушно позволяет делать с собой что угодно. Приходится оторваться друг от друга из-за нехватки воздуха, и Чунмён соврал бы, если бы сказал, что ему не понравилось. Целоваться с Чонином очень сладко. И в голове от этого туманится. — Мён, — голос Чонина дрожит как и он сам. А взгляд снова напоминает глаза брошенного щенка, от которого отказались буквально все. Видеть это Чунмёну больно. Он кладет ладони на лицо напротив, нежно оглаживая большими пальцами скулы, спускается по шее к плечам и ведет ниже, на поясницу. Чонин вжимается ещё ближе, руками обнимает за шею и тянется за ещё одним поцелуем. На этот раз Чунмён не сопротивляется. Оставив одну руку на пояснице Чонина, другой Чунмён упирается в спинку дивана и, досчитав мысленно до трёх, поднимается на ноги. Мышцы во всём теле тут же отзываются протестом, а в спине болезненно стреляет. Чонин цепляется за Чунмёна, обвивая его ногами. «Обезьянки эволюционировали, эволюционировали да не выэволюционировали» проносится в голове Чунмёна, пока он идёт к кровати. Всего три шага — но по ощущениям расстояние просто бесконечное. Наконец он роняет Чонина на мягкую кровать, падая следом и нависая сверху. На этот раз контроль над ситуацией принадлежит полностью Чунмёну. Он перехватывает руки Чонина, прижимая к кровати по обе стороны от головы. Тяжелое сбивчивое дыхание Чонина смешивается с таким же частым — Чунмена и касается его кожи, а взгляд залитых зрачком глаз блуждает по лицу. — Профессор Мён, поставьте зачёт, пожалуйста, — на выдохе, почти не разделяя слова, произносит Чонин и тянется вверх, вытягивая губы. — Нет, студент Ким, сегодня вы явно не готовы, — Чунмён качает головой, отдаляясь, хотя желание поддаться ситуации и опустить голову просто огромное, — приходите на пересдачу, когда придёте в себя и будете в состоянии. — Пожалуйста, — выходит максимально жалостливо, словно и в самом деле зачёт выпрашивает. Даже глаза влагой наполняются, что не мало удивляет Чунмёна. — Да… — голос хрипит, и приходится прокашляться, — давай заключим сделку. Один поцелуй — и ты ложишься спать. Чонин хмурится. Пытается выдернуть руки из захвата, но Чунмён держит крепко. Предложение невыгодное от слова совсем, но альтернатив явно не предлагают. — Ладно, — нехотя бормочет он. Чунмён мягко улыбается и накрывает чужие губы своими. Поцелуй выходит жадным, Чонин всасывает язык Чунмёна, эгоистично берёт и не отдаёт ничего взамен. Дёргает руками, желая притянуть Чунмёна ближе, но вновь терпит поражение. Чонину остаётся лишь потираться членом о чужое бедро и жалобно стонать в поцелуй. — Хватит с тебя. Да и с меня, — шепчет Чунмён, оторвавшись от Чонина и уткнувшись в его лоб. Он отпускает чужие запястья, тяжело дышит и чувствует, как самообладание медленно сдаёт свои позиции. Надо срочно останавливаться и бежать. Чонин снова хмурит брови, облизываясь. — Чунмён, — зовёт он, и на мгновение взгляд Чонина приобретает трезвую ясность, — можно я умру здесь?.. — Умирать нельзя. Всё остальное — как только протрезвеешь, — Чунмён улыбается и дарит короткий, совсем невинный поцелуй во влажный лоб. Вот только именно от этого прикосновения вдруг сердце болезненно ёкает, и всё тело прошибает дрожь. До боли закусив губу, Чонин сам отползает на дальний край кровати, подтягивает ноги к груди, прячась за коленями. — Эй, ты чего? — обеспокоенно спрашивает Чунмён, садясь на краю кровати. — Ничего, — Чонин качает головой, утыкаясь в колени лбом, и обнимает себя за плечи, — ты же не уйдёшь? — Куда мне идти? Я здесь живу так-то, — усмехается Чунмён и тянется через кровать, чтобы пропустить сквозь пальцы кудрявые волосы, — нет, никуда я не уйду. Хотя мне и придётся отлучиться на несколько минут, чтобы решить проблему, которую ты создал. Но отлучиться не значит уйти. — Не значит, — повторяет Чонин, дрожа под ласковым прикосновением ещё сильнее, — прости. — Ложись спать. Поговорим с тобой утром, — рука Чунмёна скатывается с головы на плечо и оглаживает большим пальцем в подбадривающем жесте. — Ты слишком хороший, — бормочет Чонин, шмыгая носом, и послушно забирается под одеяло, натягивая его до самой макушки. — Вряд ли ты будешь думать так же, когда мы встретимся на экзамене, — Чунмён хлопает его по плечу и поднимается на ноги. Когда он гасит свет, оставив лишь маленький ночничок в виде приведения, с кровати уже доносится тихое сопение.