Пролог: Повседневность
1 августа 2020 г., 18:19
Обычный пасмурный день
Холодный ноябрьский ветер колыхал почти мёртвую траву, деревья уже сбросили все свои листья, деревянные бараки впитали в себя всю сырость проливных дождей, а старые панельные дома на фоне серого неба смотрелись печально и безысходно. На обочине дороги стоял мужчина тридцати четырёх лет. Кожа его была бледна, каштановые волосы были растрёпаны, в тёмно-зелёных глазах не отражалось никаких эмоций, а веснушки на носу и щеках никак не сочетались с огромными синяками под глазами. Одет он был в чёрную куртку, тёмные штаны и коричневые ботинки, которые уже впитали в себя влагу мокрого асфальта. Йозеф безразлично посмотрел на светофор, в ожидании зелёного сигнала. На самом деле ему было плевать, зелёный сигнал или красный, собьёт его машина или нет — не его дело, но лучше бы сбила. В сущности, все даже рады будут. И правда, кому сдались меланхолики, застрявшие в собственном прошлом? Правильно, никому. На светофоре загорелся зеленый. Йозеф выбрался из своего внутреннего мира и неторопливо перешёл дорогу. Его волновало только место назначения. Будучи на другой стороне дороги, мужчина услышал за собой знакомый голос: — Эй, одноногая собачка! Снова эти поганые друзья его любимого братца... Фишер не останавливался и продолжал идти, словно бы ничего и не слышал. В прошлый раз такая встреча закончилась дегустацией ближайшей кирпичной стены, и повторять ему этого отнюдь не хотелось. Йозеф услышал позади себя настойчиво ускоряющиеся шаги. Его ждут неприятности. В этот самый момент тяжёлая рука упала на плечо убегающего, и эта же рука резко развернула его назад. Да, догадки Йозефа оправдались, это был никто иной, как его любимый младший братец. Эти до боли знакомые светлые волосы, глаза, налитые кровью, этот едкий оскал, весьма ухоженный офисный костюм… Йозеф тяжело вздохнул. — Ну привет, братец, — развязно произнёс младший брат, — как у тебя дела? Ах, всё хорошо? Сейчас мы это исправим… — Генрих, ты вроде уже взрослый человек, у тебя ребёнок есть, а ты ведёшь себя как... — Как ты смеешь мне перечить! — прикрикнул Генрих. — Да я хотя бы в свои тридцать три уже состоялся в жизни. В. Отличии. От. Тебя. И он со всей силы без секунды раздумий толкнул старшего брата в лужу. Учитывая то, что Генрих был выше Йозефа, это было просто. Младший брат и его неприятная компания залились мерзким смехом, пока мужчина пытался подняться. Генрих свысока посмотрел на брата. — Такое днище как ты создано только для пожизненного унижения, — высокомерно процедил он. — «Ой, посмотрите на меня, какой я бедненький маленький Йозеф, пожалейте меня!» — Генрих изобразил грустное лицо, пока Йозеф, неуверенно пошатываясь, вставал. «Представляю, чего от тебя наберётся твой ребёнок», — подумал Йозеф, пытаясь стряхнуть ещё не впитавшуюся в ткань воду. О том, чтобы озвучить свои мысли вслух, он даже не задумывался, ведь тогда бы ему досталось ещё больше. — Тебе повезло, — весело бросил Генрих и развернулся, — у меня сегодня хорошее настроение. Я не буду тебя бить. Брат и его компания злорадно рассмеялись и начали отдаляться от Йозефа. Тот же всё ещё стряхивал грязь с куртки. Да, в этот раз его не вбивали в стену, и на том спасибо. Но куртка теперь заляпана… Ничего, до дома где-то один квартал, Йозеф доберётся. Наверное, завтра он об этом инциденте уже и не вспомнит, по крайней мере постарается. Сильно постарается.* * *
Тёмный, серый подъезд. Ремонт не делали лет тридцать, и этот факт даёт о себе знать: штукатурка сваливается со стен и потолка, старые деревянные подоконники и окна сгнили, железные перила давно покрылись ржавчиной, а трубы сильно покосились. Йозеф, не торопясь, шёл по лестнице, засунув руки в карманы. Мимо него пронеслись двое детей, мальчик и девочка. — Простите, дядь Йозеф! — прокричали они одновременно и скрылись на следующем пролёте. Да, дети относились к нему хорошо, несмотря на то, что их родители говорили держаться от него подальше. Но Йозеф не уделял им внимания. Он, конечно, иногда мастерил им бумажные кораблики и самолётики (за что получал искреннее «спасибо»), но не более. Мужчина лишь посмотрел вслед спускающимся вниз детям и продолжил свой путь. Йозеф всё-таки ускорился. И вот он стоит перед массивной железной дверью, пытаясь отыскать в дырявых карманах свой ключ. Сейчас он откроет эту дверь, и его встретит маленькая, серенькая однушка. Мужчина вставил ключ в замок и лениво провернул его дважды. Потянул тяжёлую дверь на себя, вошёл в квартиру. Перед ним открылся самый привычный пейзаж: серые стены в трещинах, старая мебель, везде стоят ящики с вином, бутылки из-под которого раскиданы по всей квартире… Эх, эта неизгладимая классика его блеклой жизни. Лицо мужчины заметно переменилось — теперь вместо безразличия оно отражало печаль и тоску. Йозеф закрыл за собой дверь и начал стягивать грязную куртку. Он кинул её в тазик с одеждой и направился в комнату, которая являлась ему и спальней, и столовой, и залом. Комната сама была маленькая, в неё помещались только старый зелёный диван, кофейный столик, заставленный всякой дешёвой едой и бутылками; шкаф, телевизор. Йозеф сел на диван, взял плед, лежащий здесь ещё со вчерашнего дня, и замотался в него так, словно бы плед, как кокон бабочки, мог переменить его жизнь в лучшую сторону. Наконец-то он один дома, теперь ему не надо скрывать свои эмоции под маской безразличия. Теперь можно замотаться в плед, взять бутылку вина и непроизвольно вспоминать своё искалеченное детство и юность… Но ему этого не хочеться. Не хочеться вспоминать отца и мать, друга, бросившего в самый неподходящий для этого момент, и многих, многих других людей. И поэтому... Он дрожащими руками взял бутылку вина со столика и откупорил её. Действительно, зачем решать свои проблемы, ходить к психологу, лечить свою депрессию? Ведь вливать в себя алкоголь литрами гораздо проще! И вправду… проще. В этот момент к горлу подступил ком. Перед глазами всё плыло. Йозеф уткнулся в плед. Так у него и проходит каждый будний день — он вставает, потом в душ, идёт на нелюбимую работу, возвращается в серую квартиру, засыпает, снова встает… Жизнь уже стала похожа на карусель, которую то и дело пускают по кругу. Из прихожей послышался стук в дверь. Йозеф закатил глаза. Кому надо беспокоить его в такое время? Сейчас он просто хочет побыть один или... нет? Мужчина поставил полупустую бутылку обратно. Он потёр стеклянные глаза руками. Стук в двери стал громче и настойчивее, видимо человек за дверью не отличается должным терпением. Йозеф быстрыми шагами подошёл к двери и посмотрел в глазок. Опять она? Йозеф открыл входную дверь. За ней стояла миниатюрная женщина лет тридцати четырёх. Её русые волосы были аккуратно заплетены в косичку, одета она была в красную куртку и серые штаны. На её лице расплылась улыбка. Кажется, это фрау Вагнер. — Здравствуйте, Йозеф, — начала она, — не могли бы Вы одолжить мне соль? — Я сам уже месяц без соли сижу, я Вам это говорил, — отрезал Йозеф и начал медленно закрывать дверь. — Вы просили её вчера. — Может, Вы её потеряли? — она ухватилась за дверь. — Вам помочь её найти? — Нет, спасибо, — сквозь зубы протянул мужчина и убрал её руку с двери, — до свидания. Он быстро закрыл дверь и выдохнул. Как же ему надоела эта женщина. Постоянно липнет к нему как банный лист. И несмотря на обычное своё безразличие к происходящему вокруг, у Йозефа всё же была догадка, в чём заключается причина странного интереса со стороны этой женщины. Фрау Вагнер — разведённая женщина с двумя детьми. Она жила с ними в двухкомнатой квартире на первом этаже. Как понял мужчина, она еле концы с концами сводила, и из-за этого она цеплялась за любую возможность получить деньги, а потому, как бы это не было унизительно, липла к нему, желая выйти замуж. Почему именно Йозеф? Он и сам не находил ответа. Может, потому что он немногим её старше и неплохо зарабатывает? В любом случае, общество этой женщины мужчине, мягко говоря, не по душе. И его очень бесило, что эта непримиримая особа этого не понимала (или она понимала, но не хотела принимать). Йозеф направился в сторону своей комнатки. Он взглянул в окно. По уличную сторону стекла сидели двое серых голубей с зеленоватыми переливающимися ободками из тонких пёрышек. Они вертелись около картонной кормушки, которую мужчина смастерил ещё бог знает когда. Этих голубей Йозеф узнает из тысячи им подобных. Он подошёл к шкафу и достал оттуда пачку семечек. Открыв окно, достал привязанную картонную кормушку. Голуби сразу оживились и начали садится к мужчине на руки, чтобы дотянуться до желанной еды. Но он быстро согнал их своих рук и начал сыпать в кормушку семечки, а потом отпустил её. Птицы тут же накинулись на еду. Он же сам облокотился на подоконник и мирно наблюдал за ними. Йозеф никогда не понимал почему, но его неведомой силой тянуло к птицам. В сущности, он даже не помнит, когда это началось. Наверное, давным-давно. Но что означает это «давным-давно»? Мужчина попытался напрячь свои размякшие от паров вина извилины, чтобы вспомнить хоть что-то. К его удивлению, на ум приходило только самое плохое. Он вспомнил, как таскал домой птенцов, прятал их у себя в шкафу, и если этих самых птенцов находили, мальчик получал за это нехилых таких тумаков от отца. Он вспомнил, как этот же самый отец один раз разрешил Генриху свернуть шею одному из «питомцев» своего старшего брата… Йозеф сморщился и замотал головой, чтобы унять старые воспоминания. Рука сама собой потянулась в карман за пачкой сигарет.* * *
Новый день — новое избиение
Маленькая белая комната. Краска уже давно выцвела, вместо люстры на потолке красовалась одинокая лампочка на изогнутом проводке, окна были закрыты, а старые шторы задёрнуты. Здесь помещались только кровать, тумба, небольшой дубовый шкаф и письменный стол. На старой кровати сидел низкий мальчик лет тринадцати. У него были рыжие волосы, голубые глаза, веснушки и вздёрнутый нос. Он что-то писал в своей тетрадке, изредка поглядывая в потолок или в окно. Из соседней комнаты раздавались крики и ругань. Отто не обращал внимания на данный аспект, мысленно зачитывая собственную запись. «1 ноября. Сегодняшний день не отличен от остальных дней – ничего не произошло. Хотя, произошло — сегодня «отец» меня ни разу не тронул. Наконец-то я могу отдохнуть от ора и брани в свою сторону и спокойно побыть наедине с собой. Сейчас человек, которого я, по идее, называю «отцом», орёт в соседней комнате на кого-то по телефону. Видимо, что-то по работе, это не моё дело, — прочитал про себя мальчик и вздохнул. — Помню, после одного из таких разговоров «отец» вызвал меня к себе и выместил на меня всю скопившуюся злость. Он частенько это делает. Этот человек заставляет меня отдуваться за всех неприятных ему личностей: от моего таинственного дяди, которого я ни разу не видел, до простых клиентов по работе. Про первого «отец» говорил, что тот — предел всего человеческого невежества и разгельдяйства, и что его надо заставить мучаться в агонии, а потом убить и растоптать (хотя, на этот пример больше подходит именно мой «родитель»). Про клиентов он говорил тоже самое. Я до сих пор не знаю, кем он работает, да это и не моё дело». — Отто! — проорал разгневанный Генрих из соседней комнаты. — Дуй сюда! «Ну вот опять», — подумал мальчик, запихивая тетрадку под матрас. — Быстрее! Отто быстро открыл дверь из своей комнаты и пошёл в кабинет отца. Он знал, что сейчас ему не поздоровится, и этот факт заставлял его трястись от страха — каждый раз как в первый. И вот, подходя к массивной чёрной двери, Отто вздохнул. Сейчас его встретит «отец». Мальчик открыл чёрную дверь. Кабинет его отца был немаленький, но размещались в нём только большой чёрный стол, дубовый книжный шкаф и тёмный стул. Его отец восседал на стуле, положив ноги на стол. Воротник его рубашки был задёрнут, глаза были уставшими, светлые волосы растрёпанными. Рядом с Генрихом лежал чёрный городской телефон, трубка которого валялась около края стола. Вид у мужчины был уставший и взбешённый. Горе-отец посмотрел на своего сына и несвязно сказал: — Ну вот зачем мне такое ничтожество как ты? Отто вздохнул. Если ответить, «отец» воспримет это за неуважение, если промолчать — тоже. Что же делать? Ничего. Нужно просто терпеть. — Я не знаю, отец, — холодно процедил мальчик. Генрих встал со стула, опираясь одной рукой на стол. Он подошёл к своему шкафу и взял с полки пустую бутылку. — Знаешь, что это? — с оскалом на лице спросил Генрих. Отто озадачено осмотрел ярлык бутылки — он не знал, что хочет от него отец. — Бутылка шотландского виски, 40 градусов, — прочеканил мальчик. — Нет, Отто, нет… — усмехнулся Генрих. — Это моё «орудие пыток» на сегодня. Он сильно замахнулся над столом, и в следующий же миг раздался грохот. Теперь же на полу лежали сотни и тысячи больших и маленьких осколков. Мужчина с дьявольским оскалом на лице подошёл к сыну. — Будешь кричать, будет больнее. Мальчик инстинктивно съёжился, ожидая удара. Он знал, что родитель любит бить его по голове, и поэтому закрыл лицо руками. Его тело дрожало как осиновый лист. «Сейчас будет больно» — подумал Отто. Но боли не последовало. Подросток почувствовал, как что-то шершавое коснулось его руки. Он убрал руки от лица. Перед ним стоял отец, с удивлением разглядывающий его. Отто не знал, что ему делать, он всё ещё ждал боли. Генрих положил свою руку на щеку сына и со странной для него интонацией в голосе прошептал: — Боже мой, неужели я так пугаю тебя? — видимо, факт, что его боятся, тешил его самолюбие. А как же? Генрих немного отступил от сына, заставляя того бояться ещё больше. Мальчику было до жути страшно, из-за чего перед глазами всё смешалось и превратилось в кашу из разных цветов. — Ты такая прелесть, когда меня боишься. И тут щеку Отто пронзила неистовая боль. Оглушительный крик заполнил кабинет. Но никто, кроме отца, этого не услышал и не услышит никогда. Мальчик держался за щеку, по которой маленькими ручейками текла кровь. Фишер ударил «розочкой» прямо по ней. Увидев слёзы своего нерадивого сына, мужчина пришёл в ярость. — Я же говорил тебе тысячу раз, выродок малолетний! — орал отец. — Слёзы и крики — это признак слабости! А слабость — это порок! — Отец, пожалуйста... — Без пожалуйста! Ты это заслужил! Генрих толкнул Отто в сторону стены. Тот ударился головой о гладкий бетон под «шкурой» из узорчатых обоев, и в ушах его послышался звон. Каша из цветов начала мешаться с молниеносной скоростью, и мальчик ничего не мог разглядеть. Он знал, что сейчас ему поможет только чудо. Родитель схватил его за голову и со всей силы ударил лбом об пол, звон в ушах стал громче. Отто кричал – он снова не сдержал вопль боли внутри себя. Но это только разминка… — Как же я тебя ненавижу… — с отвращением в голосе произнёс Генрих. Он за волосы поднял лицо сына к себе. Кровь ещё стекала с его щеки и лба, попадая на подбородок и шею. Мальчик с животным страхом смотрел на своего папашу. Генрих посмотрел ему в глаза, усмехнулся и небрежно бросил: — Жалкое отродье. В этот момент Отто показалось, что он уже мёртв. Розочка отлетела в сторону, а руки отца подбирались к шее сына. И вот эти же «родные» руки начали сдавливать тонкую детскую шею. Мальчик чувствовал, как его душа покидает тело. Мучениям пришёл конец. Кричать не было сил, осталось только считать последние секунды жизни. Один. Два. Три. Четыре… Но тут руки «отца» отпустили шею сына. Видимо, прощаться с любимой «игрушкой» он не хотел. Отто жадно заглатывал воздух, пользуясь моментом. А Генрих незаметно для сына тянулся за осколком от розочки. Разогрев закончен. Теперь можно приступить к основному развлечению. Но тут в дверь постучали. Генрих закатил глаза и опустил осколок. Что может быть таким важным, чтобы прервать его любимое занятие? Отто тем временем руками пытался остановить кровь из своих ран. Алая жидкость стекала по щекам и попадала на некогда белоснежную рубашку. — Входите, — недовольно процедил Генрих и положил осколок обратно на пол. Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял дворецкий — черноволосый парень двадцати лет, одетый в белую рубашку и чёрный фрак. Он с равнодушием посмотрел на сына работодателя, а потом на Генриха. — Здравствуйте, герр Фишер, — холодно процедил он. — Вы ведь не забыли, что у Вас сегодня встреча с герр Шварцем? Мужчина встал и отряхнулся. — Да, помню, Петер, — сказал он, подходя к дворецкому. Генрих кинул презрительный взгляд в сторону своего сына. — Я пойду вниз ждать Альмерика. А этого, — мужчина кивнул в сторону Отто, — отведи в его комнату и запри на ключ. — Слушаюсь, — ответил Петер. Генрих быстрым шагом вышел из комнаты. Дворецкий сделал пару шагов к Отто и произнёс: — Вставай. Отто оперся о стену, изо всех сил пытаясь подняться. Ноги стали как будто ватные, всё тело неистово тряслось, нестерпимая боль во лбу и щеке не давала нормально думать и функционировать. Мальчику казалось, что вот-вот он грохнется в обморок. — Быстрее, — торопил его брюнет. Отто всё-таки удалось встать. Он шатался, будто пьяный. В глазах темнело. Но Отто дойдёт, он сильный. Он не может просто так взять и упасть. У него получится дойти до комнаты.* * *
Отто всё же добрался до спасительной комнаты. Теперь он лежал на кровати и смотрел в потолок. Все раны были обработаны и забинтованы с помощью его персональной аптечки, этот факт радовал мальчика. Радовал, как ничто другое в его маленькой жизни. Он повернулся на другой бок в сторону шкафа. В углу, рядом с дверью, он заметил мальчика. Выглядел он очень странно — длинные чёрные волосы падали на плечи; у него была неестественно серая кожа; тёмный фрак, в который он был одет, был протёрт до дыр, как и его штаны, туфли. Бездонные чёрные глаза смотрели в душу Отто. — Б-брок? — спросил подросток. — Это ты? Странный мальчик вышел из угла. Он сложил руки за спиной и холодно произнёс: — Да, Отто, это я. Он оглядел забинтованную часть головы друга и удивлённо спросил: — Опять? Отто кивнул. — Ему что, так сильно нравится тебя мучать? — Да, Брок, да — грустно ответил мальчик, отводя взгляд.
Примечания:
Теперь я осмелилась написать то, что хотела написать ещё очень давно. Это ознакомительная часть данного ориджинала, что-то вроде пилотной главы. Просто пробую что-то новое.
Заранее извиняюсь за возможные ошибки.
