Место, где не существует слова «счастье»

Отто Фишер, 5 ноября

Этот холодный день на центральной улице ничем не выделялся из полной уныния и серости недели. Огромные новостройки возвышались над толпами людей, вечно куда-то спешащими, а поскольку в данный момент был час пик, их на улицах было немерено. Они шли на работу, вели своих детей в школу или детский сад. Была ужасная давка. Мы с отцом стояли на перекрёстке. Это был первый и последний раз, когда я и мой родитель шли куда-то одни. — Наконец-то я избавлюсь от тебя, — сказал мне «отец», засовывая руки в карманы своей серой куртки. «Взаимно, психбольное чудовище» — подумал я, наблюдая за тем, как на лице этого самого чудовища появилась самодовольная улыбка. Её я видел уже не первый раз, во время ежедневных избиений, например. Но это теперь уже не важно. Важно то, что я наконец свалю из этого проклятого дома куда подальше. И мне плевать куда. Да хоть в канаву! Лишь бы больше не видеть своего родителя, не видеть его поганых друзей с их детьми, не чувствовать привкус железа во рту, не брести снова в свою комнату, молясь о том, чтобы там лежали хоть какие-то бинты. — Чего стоишь, сопляк? — родитель толкнул меня в плечо и кивнул в сторону светофора, на котором загорелся зелёный свет. Люди уже начали переходить дорогу. — Бери своё шмотьё и пошли. Я потащил за собой свой потрёпанный маленький чемодан. Мне купили его вчера в какой-то непонятной барахолке. На вид ему было лет десять, если не больше. Но тут я посмотрел вправо. На нас с большой скоростью ехала огромная фура. Пешеходы начали разбегаться в разные стороны перехода. Видимо, им дорога их жизнь.

...

...

...

— Что за?! — успел произнести мой родитель, пока падал на дорогу. Через мгновение его расплющат огромные колёса фуры, и этого теперь не избежать. Я лишь с презрением и ненавистью смотрел ему в глаза. И только тогда я решился сказать ему то, что держал в себе всю жизнь: — Как же я ненавижу тебя, отец.

* * *

Йозеф Фишер, 6 ноября

И я вновь был этом унылом и грязном подъезде, так ненавидимым мной. Из-за количества поглощенного спиртного тело слегка пошатывалось, всё смотрелось мутно и странно. Я оперся на перила лестницы, чтобы хотя бы сегодня не упасть прямо здесь. Да, бывали такие случаи, когда соседи заставали меня, лежащего на лестничной площадке, и относили домой. Мне было жутко стыдно, ведь в моей квартире всегда было неубрано. Да и моё «неподобающее для порядочного человека поведение», как говорил мой отец, наверное, уже всех давно измотало. Я в этом полностью уверен. Я проходил мимо почтовых ящиков и просто так, ради забавы, решил заглянуть в свой. На удивление, моя рука нащупала что-то бумажное на самом дне, я достал оттуда странный серый конверт с крестом посередине. Должно быть, сон придётся отложить. Мозг отказывался нормально работать и выстраивать какие-то предположения, а мысли путались, поэтому я просто взял конверт с собой, небрежно сунув его в карман штанов. «Видимо, что-то стряслось» — это всё, что я сумел из себя выдавить. Я продолжил свой путь, несмотря на то, что рухнуть на землю хотелось прямо сейчас. Сегодняшний поход в бар явно был лишним... Но зато я не желал пустить себе пулю в лоб или спрыгнуть с высотки, а это уже многого стоит. И вот я остановился перед старой знакомой дверью. Трясущимися руками я достал ключи, что побрякивали и звенели от дрожи моих пальцев. Я попытался вставить их в замок, но промахнулся. После нескольких таких попыток мне всё же, к моему удивлению, удалось это сделать. Не думал, что когда-нибудь докачусь до того, что попасть ключом в замок станет для меня реальной проблемой. Но что есть, то есть, я не хочу ничего менять. Я открыл дверь и завалился в квартиру, опираясь о стену, кое-как доковылял до своей комнаты, тут же рухнув на скрипучий диван. Я уже был готов заснуть, но тут вспомнил про этот чёртов конверт, который обязательно, судя по опрятности и весьма странному способу оформления, нужно было прочитать. Я еле слышно простонал в запылившуюся подушку и сел на диван. Я достал из заднего кармана джинс уже сильно помятый, как и я, конверт и нехотя разорвал его, доставая оттуда письмо. «Здравствуйте, уважаемый Йозеф Фишер. Прискорбно сообщаем Вам, что Ваш брат, Генрих Фишер, скончался в результате автомобильной аварии утром 5-го ноября этого года. Просим Вас явиться на похороны в дом погибшего 7 ноября по адресу…» Прочитав это, я впервые за пять лет выдавил из себя то, что здоровые люди называют улыбкой. Видимо, этот день не такой уж и плохой. Избиения мне больше не… Подождите-ка. Мне нужно будет идти на похороны, а это значит что нужно будет тратиться на похоронный костюм, чтобы родственники в очередной раз не засмеяли. Ну, в конце концов, у меня будет возможность как следует повеселиться на похоронах этого выродка. Только ради такого удовольствия пришлось сгонять сначала за билетом на автобус, а потом и за похоронным костюмом. На всё это ушла треть зарплаты, что меня, мягко говоря, огорчило. Эти деньги можно было спокойно пропить, может даже оплатить счета (первое, всё же, предпочтительнее), но нет, мне почему-то так важно попасть на похороны брата, и теперь придётся переться в центр города на эти ненавистные мне похороны, видеть своих родственников, которые обязательно найдут повод поржать над моей работой, достатком или образом жизни, и среди этих родственников обязательно будет мой горячо любимый отец, который тоже найдёт причину чтобы поорать на меня по тем же самым поводам. Хотя всё вышеперечисленное вполне можно скрасить танцем на могиле Генриха. Величайшая радость за последние семь лет.

* * *

Это было обычное ноябрьское утро. Слякоть на дороге была такая же мокрая, как и во все остальные дни, солнца не было видно за огромным слоем туч, голые деревья все так же неизменно возвышались над прохожими. Но было и то, что было выше этих творений природы — это большой, нет, огромный, кирпичный особняк. Многим жителям данной улицы казалось, что он по роскоши мог сравниться с древними замками. В серую штукатурку были вделаны камни; позолоченные балясины перил на балконах сплетались в узоры; чёрные окна были отделаны позолотой, из стёкол некоторых окон были составлены узоры; черепица на крыше была ровной, видно, что её очень часто поправляли, берегли; огромные серые колонны тянулись до самой крыши этого особняка. И вот Йозеф, одетый в кое-как поглаженные чёрные пиджак и штаны, созерцая этот предмет всеобщего восхищения, тяжело вздохнул. Для него этот дом не был чем-то особенным или важным, наоборот, он ненавидел его. Все его коридоры, каждая комнатушка или зала — всё это отдавало холодом и безысходностью старых воспоминаний. Их наплыв был неизбежен, и мужчина это прекрасно понимал. Каждое из них ранит похуже ножа. Но это всё ничего, эти воспоминания преследуют его постоянно, он привык и это – самое страшное. Мужчина подошёл к массивной деревянной двери и позвонил в дверной звонок. Послышались быстрые шаги, и спустя мгновение на пороге стоял Петер, дворецкий, одетый в чёрную рубашку и фрак. — Посмотрите-ка, кто явился, — с усмешкой сказал он. — Слабое звено. — Доброе утро, — с безразличием в голосе поздоровался Йозеф, делая вид, что не слышал слов дворецкого. Йозеф переступил через порог «родного» дома. Сколько же лет он не бывал здесь. Ничего не изменилось: на светло-серых стенах особняка так же висели репродукции самых знаменитых классических картин; на колоннах (не таких больших, как на улице) были развешаны корзинки с различными цветами; столики в коридоре были украшены рисунками ручной работы; а изобилие дверей в коридоре пугало до сих пор. — Я проведу вас в гостиную, — процедил Петер. — Там будут ваши родственники. К сожалению, ваш отец находится в командировке, и поэтому он не может присутствовать на этом мероприятии. Мужчина облегчённо вздохнул. «Право, это замечательный день» — подумал он. «Несомненно» — подумал Петер. Дворецкий пошёл по коридору, Йозеф последовал за ним. Он уже представлял, какие оскорбления и насмешки от родственников ждут его на этот раз. И вот они уже подошли к массивной двери из чёрного дерева. Фишер пытался успокоиться, готовясь к шквалу ненависти. Петер распахнул дверь, и взору дворецкого и мужчины представилась большая гостиная. Везде стояли столы и стулья, на которых сидели родственники и друзья погибшего в обыкновенно траурных одеяниях. После того как дверь открылась, взгляды всех присутствующих устремились на Йозефа. По помещению пробежал смешок, сменившийся обидными фразами вполголоса и слухами: — Матушка говорила, что он – приёмный, — это шестнадцатилетняя троюродная сестра Йозефа рассказывала своей младшей сестричке. — В семье не без урода, — усмехнулся Альмерик, друг покойного Генриха. — Что среди благородных людей делает... это? — спросила двоюродная тетя. — Да, кто вообще его сюда позвал? — подтвердил её муж. — Видимо, Отто в него пойдёт, — предположил их сын. Вся эта ненависть, вся эта грязь и гниль доносилась до объекта насмешек и фразочек, который с таким же безразличием смотрел на всех этих людей. Все эти насмешливые выражения лиц, все эти люди, вся эта дрянь которая исходит от них. Мужчине безумно хотелось кричать, кричать на всех без разбору, о том, что его гложило уже много лет, о том, что наболело, безумно хотелось просто уйти отсюда, разрыдаться, забиться в угол своей комнаты и пить не просыхая, пить, пока вся боль не пройдёт. — Близкие погибшего ждут священника, чтобы проститься с успошим, но пока есть время позавтракать, — сказал дворецкий и пальцем указал на маленький столик в углу гостиной. — Ваше место там. Йозеф через свободное место между столами начал пробираться к своему. На него было устремлено чуть ли не всё внимание. Желание забиться в угол не ушло, а лишь усилилось. — Йозеф? — окликнул его кто-то. Голос был до жути знакомый. Названный обернулся. Какая-то пожилая женщина стояла позади него. Её тёмно-каштановые волосы падали на плечи, изумрудные глаза смотрели прямо на него, веснушки казались какими-то до боли знакомыми… Неужели это она? — Мама? — недоумевая, спросил нерадивый сын. — Это правда… — Да, это я, — перебила она. — Давай отойдём, и я тебе всё объясню. Арья обернулась и позвала рукой кого-то с соседнего стола. Из-за стола встали, по всей видимости, её дочь и внучка. Дочери на вид было лет двадцать шесть, у неё были волнистые светло-каштановые волосы, такие же изумрудные как и у матери глаза, веснушки и бледная кожа. Внучке было лет пять, её каштановые волосы были заплетены в косичку, зелёные глаза разглядывали необыкновенное убранство особняка и чёрные костюмы, окружающие эту малютку, с живейшим интересом. Обе родственницы Йозефа, как и всё присутствующие, были одеты в чёрные наряды, в их случае, в закрытые чёрные платья. Арья пошла в другой угол гостиной, её сын и дочь с внучкой пошли за ней. Подойдя к углу помещения, где на данный момент были только она и её потомки, Арья процедила, взяв дочку за плечо: — Йозеф, это Анна-Мария, моя дочь, — на немецком она говорила с очень заметным английским акцентом. Взглядом она показала на свою внучку, — а это Лорочка, моя внучка. Она также представила Йозефа Лоре и Анне-Марии, но только на английском. Старший сын же почти ничего не понял, на английском он не говорил долгие годы. — Здравствуйте? — он попытался поздороваться со своей сводной сестрой и племянницей на своём ломаном английском. Те же, ничего не поняв, посмотрели на него так, будто он инопланетянин или волшебник, который насылает на них порчу. Тогда Лора подумала, что её дядя — волшебник, но только спустя время она поняла, что магии в нём столько же, сколько и знаний языков. Мужчина обратился к своей матери: — Где ты была всё это время? — На моей родине, в Уэллсе, — почему-то в её голосе звучал упрёк. Йозеф изо всех сил пытался вспомнить, где находится этот никому неизвестный Уэллс, но тщетно. — В Великобритании это, в графстве Сомерсет, — его мать ответила за него. Йозеф ещё никогда не видел Арью такой раздраженной. — Ты чем-то недовольна? — спросил он. — Прости, «чем-то»? — ну всё, скандала не избежать. — Чем-то?! Я тобой недовольна, не догадался ещё?! Каково это, узнать, что твой любимый сын, за все двадцать девять лет разлуки, стал неудачником, да ещё и спился! Мне наши нерадивые родственники всё рассказали! О чём ты вообще думал?! О чём ты думаешь сейчас?! — Ты даже не представляешь, как мне было сложно! — не выдержал Йозеф. — После твоего ухода у меня жизнь радикально изменилась! Меня ломали, Мама! Меня реально ломали! И теперь у меня несметная туча страхов, комплексов, у меня нет надежд, стремлений и мечтаний! А где ты всё это время была?! — Анна-Мария закрыла руками уши маленькой Лоры. — Где, Мама?! Ты же знала, что мне уже есть восемнадцать, ты могла со мной связаться, но что ты делала?! Ты говоришь, что любишь меня, ты говорила это и раньше, но в итоге получается, что всё это лживый бред, приукрашенный твоей напыщенностью! — Ах, маленький Йозеф, жертва обстоятельств и гневных родственников, — передразнила его мать. — Все его ненавидят, все презирают, все хотят зла! Однозначно каждый в этой комнате виноват в твоих проблемах, которые преследуют тебя на протяжении почти тридцати пяти лет. Они тебя преследуют не потому что ты слабый характером, ни к чему не стремишься, не готов чем-то жертвовать или преодолевать жизненные препятствия. Единственное в чём ты можешь меня упрекнуть, это в том что я оставила тебя с братом и отцом, когда тебя было шесть лет. Однако, как видишь, твой брат несмотря на его скверный характер, смог построить целое состояние и обзавестись семьёй. А ты, всё, что ты делаешь — это жалуешься на свои вечные проблемы и обвиняешь в них других людей. Йозеф, я правда верила в тебя, верила, что ты чего-то добьёшься, что сможешь развиться духовно и физически, и оставляя тебя и твоего брата с отцом, я переживала только за тебя. Потому что твоего жестокого брата любил только твой отец, я же, как бы это жестоко не звучало, никогда его не любила, тем более, что это и не мой родной сын. Но обстоятельства вынудили меня покинуть вас… тебя, и мне оставалось только надеяться, что ты не падёшь духом и справишься с тиранией своего отца. Но встретив тебя сегодня, я разочаровалась во всех своих ожиданиях. — Ты обо мне ничего не знаешь! Ты не знаешь о том, как я страдал здесь! Ты пропустила все всё моё детство и юность, а теперь думаешь, что знаешь меня! Ничего. Ты. Обо. Мне. Не. Знаешь, — Йозеф развернулся и быстрым шагом направился к своему месту за столом, оставив свою мать наедине с Анной-Марией и её дочкой. — Убегая от своих проблем, ты делаешь только хуже, — говорила Арья ему вслед. — Я сам знаю, что мне хуже, а что лучше, — пробурчал мужчина, утирая рукой стекающую по щеке слезу.

Отто Фишер, 7 ноября

Я уже которую минуту сижу и полу-ржавой вилкой мусолю этот наспех приготовленный салат. Есть не очень хотелось, особенно после произошедших недавно событий. Я повернулся и посмотрел на своего друга, который одарил меня осуждающим взглядом. — Посмотри вокруг, Отто. Это всё из-за тебя, — апатично произнёс Брок. — Я не виноват, — не выдержал я. — Я больше не мог так. — Ты в любом случае этого человека больше бы и не увидел, — продолжил мой друг более раздражённо. Вдруг на соседний стул напротив меня сел незнакомый мне мужчина. Сам он был очень худой, его тёмно-каштановые волосы были растрёпаны. Я не успел разглядеть лицо, незнакомец сразу закрыл его дрожащими руками. Он облокотился руками о стол и затих. Мне казалось, что этот человек выглядел подавленно. — А это что ещё за задохлик? — с усмешкой спросил мой друг. — Не говори так, — тихо прошептал я. Всё-таки никто не должен знать о существовании моего друга, не дай Бог шизофреником назовут. — Ты его не знаешь. Услышав мой шёпот, незнакомец убрал руки с лица. Наконец мне удалось разглядеть его вытянутое из-за худобы лицо. Большие мешки под глазами, бледная кожа, сыпь. Этот человек ведёт явно не здоровый образ жизни... — Ты что-то сказал? — хрипло спросил он. — Извини, я тебя не заметил. — Не отвечай ему! — чуть ли крича воскликнул Брок, хватая меня за плечо. — Нет, Вам показалось, — я всё же ответил незнакомцу. — Оу… Прости, — вяло отрезал мужчина и опустил взгляд на старый деревянный стол. Кто этот человек? Я никогда не видел его на встречах родственников. — Умоляю, Отто, только не спраши… — Извините, кем Вы приходитесь погибшему? — поинтересовался я. От этого вопроса он вздрогнул. — Я? — он горько усмехнулся. — Да так… родной брат. Моему удивлению не было предела. Неужели это тот самый дядя Йозеф, о котором все родственники говорят свысока? Неужели это мой загадочный дядя, которого так не любил мой отец? Я посмотрел на своего выдуманного друга — он с таким же удивлением смотрел сначала на моего дядю, а потом на меня. — А кем ты сам ему приходишься? И как вообще тебя зовут? Я вроде тебя не видел ещё. Почему ты не со своими родителями? Они здесь? — Ну, как бы… — замялся я. — Я Отто, сын Генриха, то есть... Ваш племянник. Наступило молчание. Глаза моего внезапно объявившегося родственника округлились от удивления, он смотрел на меня таким взглядом, словно со мной было что-то не так. — Что ж… — смятенно произнёс он. — Ты тут последний раз, получается? Я посмотрел на Брока — он ничего не говорил, просто молча смотрел на меня. — Да, потом меня заберут в детский дом, может меня кто возьмёт, а может и нет. В любом случае, там будет лучше чем с отцом. — Ясно… — пробурчал Йозеф. Ещё несколько минут мы сидели в полной тишине. Дядя пристально смотрел на меня затуманенным взглядом. Возможно, он что-то обдумывал, возможно просто завис в своих мыслях — это не важно, но то, что он сказал после, окончательно сбило меня с толку. — Отто, я задам тебя один вопрос, подумай над ним хорошенько, — на этот раз он говорил уверенно и твёрдо. Дядя Йозеф вздохнул. — Я могу тебя усыновить? Я от неожиданности чуть слюной не подавился. Я пытался не смотреть в сторону дяди и не показывать свою растерянность. Соберись, Отто, от этого решения зависит твоя дальнейшая жизнь. Ну, была ни была… — Да, я не буду против, — нервно сглотнув, ответил я. — Отто, ты с ума сошёл?! — вскричал воображаемый друг. — Ты головой вообще пользуешься? Он не лучше твоего отца! — Это обдуманное решение? — уточнил Йозеф. — Ох, насколько же ты отчаялся, что согласился жить со мной. — Мне всё равно нечего терять, — ещё твёрже сказал я.