Место, где не существует слова «счастье»

* * *

Кабинет фрау Шульце, в отличии от кабинета фрау Мюллер, выглядел немного попросторней, или, по крайней мере, казался таким. Бетонные стены, выкрашенные в светло-бежевый цвет, скрыты за множеством еловых шкафов, в которых содержались документы, связанные со школой, причём самые разные — от многочисленных отчётов о работе сотрудников до досье обычных учеников. На многочисленных полках, а также на полу расположились самые разные растения самых разных размеров. В центре всего этого великолепия находился небольшой еловый стол вместе с новеньким ноутбуком, карандашницей и двумя маленькими кактусами в горшках. На стене между двумя окнами висел тканевый флаг Германии. Фрау Шульце сидела за своим столом, ровно держа спину. Её рыжеватые волосы, как обычно, были затянуты в тугой хвост. Одета она, по определению, была в закрытую офисную одежду — в светло-серую рубашку, чёрную юбку и тёмно-красный галстук. Внимательный взгляд светло-серых глаз медленно пробегал по одному из списоков, что составляла Паула каждый раз, когда считала и распределеляла зарплату сотрудникам. «Бауэр М. — 2700 евро, Мюллер Г. — 4000 евро Краус Ф. — 2900 евро Кляйн И. — 3100 евро…» Вдруг мобильный телефон фрау Шульце завибрировал, секунда, и на его экране высвятилось сообщение: «Робер ;) Забрал Лили из школы, мы уже дома. Она сделала очень красивую поделку из пластилина на уроке труда, ждёт не дождётся — хочет тебе показать :)» Паула невольно улыбнулась. Сколько бы она не просила своего мужа, Робера, писать ей сообщения «кратко и по делу», во время рабочего дня она получала где-то пять подобных. Конечно, она не может не отрицать, что это очень мило — каждое такое сообщение невольно заставляет её улыбаться, вспоминая о том, что когда она придёт домой после долгого рабочего дня, её встретят любящие дочь и муж. Хоть и фрау Шульце очень много времени уделяет работе, на первом месте у неё всегда стоит и стояла семья. Она не может описать, как души не чает в своей дочурке, Лили, милой и тихой, но такой ласковой, с волосами цвета пламени и тёплыми руками, как любит она своего разговорчивого и никогда не унывающего, оптимистичного мужа… Нажав на кнопку «Прочитано», Паула вернулась к работе. Её глаза округлились, когда спустя ещё несколько фамилий и имён вместе с суммой зарплаты, она посмотрела на автоматически выведенное собой: «Фишер Й. — 3500 евро»

Паула Шульце, 9 декабря

Йозеф Фишер. Эти имя и фамилия в этой школе знакомы даже стажёрам, практически каждому ученику. Некоторые видят в нём опасного психопата, что растлевает умы школьников, некоторые — пустоголового алкоголика. Йозеф Фишер. Тот самый, что ходит на работу в рубашке с винными пятнами, что может спокойно прогулять первый урок, что курит с десятиклассниками за школой в промежутках между уроками, но перед завучами, да и передо мной, делает вид, что этого не происходит. Тот, кто боится школьного руководства, кто терпит ежедневные издевательства от учеников средней школы, дабы не получить очередную жалобу от их родителей, кто при внеплановых проверках в очередной раз делает вид, что «заболел». «Он же инфатильный, алкозависимый депрессоид. Зачем вы держите его в школе, фрау Шульце?» — этот вопрос мне задавали слишком много раз. На него есть только один ответ, простое предложение, которое я никогда не произносила вслух: Потому что помню его другим. Я помню его молодым двадцатитрёхлетним юношей. Помню его лучезарную улыбку, помню рыжеватые веснушки на его бледной коже, взгляд его изумрудных глаз, каштановые кудри, развивающиеся на ветру. Его безразмерную сумку, в которую, как мне казалось, можно было запихнуть целую шестнадцатиэтажную высотку, его колкие шутки и спокойные речи… Я помню наше первое знакомство. Помню, как приметила его на одной из посиделок, что организовывал его друг, Клаус. Тогда Йозеф был застенчивым первокурсником, таким угловатым и неловким, но стоило мне только заговорить с ним… У нас были схожие интересы в плане книг, и на данной почве у нас завязался первый разговор. Я была поражена изящностью его жестов, его аристократичной манерой говорить, хоть меня и забавляли некоторые слова — например то, что он называл меня «прекрасной фройляйн» (позже я поняла, что, к сожалению, никаких сокральных смыслов это не имело). С того момента наши встречи начали происходить часто. Я продолжала общаться с Фишером, несмотря на то, что по всему университету ходили слухи о его прошлом, о его богатой семье, о его матери, о деспотичном отце, но мне было плевать. Я не верила всем этим сплетням, надеясь на то, что когда-нибудь услышу от Йозефа про его прошлое. Фишер был воистину уникальным человеком, не таким, как другие юноши, с которыми я общалась. Он словно вышел из прошлого — он не смотрел фильмов, не слушал современной музыки, в перерывах между парами не обсуждал «особенно красивых» однокурсниц (хотя, он в основном и не общался с девушками). Он вёл себя по-другому, говорил по-другому, одевался по другому. Со временем мы с ним стали общаться вне всяких встреч однокурсников. У него на тот момент появился мобильный телефон, и с того момента мы начали общаться ещё больше, переписываясь даже глубокой ночью. Только к концу третьего курса я начала понимать, что наша дружба перерастает во что-то большее. К тому моменту Йозеф превратился в очаровательного молодого мужчину, с перспективным планами на жизнь, а также безграничным желанием найти своё место в этой жизни, построить свою семью… Я начала замечать, что радуюсь каждому его сообщению, что каждая наша встреча задаёт мне настроение на весь оставшийся день, я осознала, что всё, что он когда-либо создавал — его картины, мрачноватые, но такие реалистичные и загадочные; доклады, которые он мне зачитывал во время наших встреч, отличались точностью и твёрдой позицией автора, если это, конечно, касалось философии. Мне казалось, что с таким человеком я могла бы построить семью, с которым могла бы прожить до глубокой старости. Тогда я ещё не встретила Робера и понятия не имела, что такое, когда мужчина делает намёки первым, ведь Йозеф, как мне казалось, вёл себя со мной, как с близкой подругой, не более. Позже я убедилась, что он совершенно не понимает моих намёков — даже когда я «случайно» клала свою ладонь поверх его руки, накручивала локоны на пальцы в его присутствии, смущённо хихикала — но он никак не реагировал. Иногда, уже много лет спустя, во время бессонницы, когда все мысли путались в одну кашу, мне казалось, что нужно было продолжать гнуть свою линию, что нужно было бы всё-таки признаться ему на словах… А потом произошло то событие, что разделило нашу дружбу на «до» и «после». В начале весны один из моих однокурсников решил устроить вечеринку по случаю своего Дня Рождения. Приглашены были люди практически со всего потока, и мы с Фишером в том числе, хотя он и уговаривал меня не идти туда под предлогом того, что там будет слишком много людей. Ну и на этой вечеринке я… немного перебрала, и в состоянии алкогольного опьянения разбила капот машины одного из гостей. Помню, как мне было страшно, уже на утро после всего, что произошло. В голове крутились навязчивые мысли о возможном отчислении, ведь в таком хорошем высшем заведении не могут учиться дебоширы и преступники… Параллельно я продумывала разговор с родителями, со старостой, с самим владельцем автомобиля, а возможно и с полицией… Больше всего пугало меня то, что я не помнила практически ничего. Но в то утро я узнала, что Йозеф вступился за меня перед полицейскими. Узнала, что он взял всю вину на себя, объяснив, что это он разбил копот машины и я тут ни при чём. Как же эти высказывания взбудоражили деканат! Все гадали как прилежный круглый отличничек, лучший на потоке, мог нанести такой большой ущерб чьему-то имуществу! Его не стали исключать из университета из-за его хорошей репутации, но суд всё равно выписал ему большой штраф. Мне, как ни странно, не понравился его поступок. Я знала, что он не сможет выплатить штраф, что назначил ему суд, в ближайшее время. Мне известно было то, что он и так экономит на всём, чём можно и нельзя. Я пыталась его отговорить, но Йозеф не отступал. Фишер убеждал меня в том, что для него это не такая уж большая проблема, и он сделал это по своей собственной воле и отступать не собирается. Я решила прервать наше с ним общение, потому что винила себя в том, что моему другу теперь придётся буквально годами выплачивать штраф. Мне правда было сложно игнорировать его в здании университета, отводить взгляд, не обращать внимание на его оклики… Я перестала ему писать, звонить, не отвечала на сообщения, потому что мне было стыдно. А уже после выпуска у меня вообще не было времени на то, чтобы думать о нём. Работа, знакомство с новыми людьми, наша первая встреча с Робером… Следующий год был для меня очень бурным и полным открытий, новых знакомств. Но первая годовщина выпуска пробудила во мне былые воспоминания. Я заметила его сидящего в самом углу банкетного зала. В непривычной для меня бесформенной одежде, кое-как расчёсанными волосами и потухшим взглядом. Мы оба заметили друг друга. Завязался неловкий разговор… Йозеф хриплым голосом спросил, как у меня дела. Пока я рассказывала ему о своих успехах на работе, он лишь вливал в себя очередной бокал вина. Второй, третий, пятый, восьмой… Когда я задала ему встречный вопрос, он съёжился. Начал что-то бормотать про своё жильё и проблемы с работой ввиду… своего образа жизни. Позже я совершила то, о чём мне стоит жалеть. Я предложила ему работу. Работу в школе. Работу в школе, в которой я впоследствии стала директором. Мне больно видеть то, как от прежнего жизнерадостного и любознательного Фишера осталась только сухая оболочка, с этими заученными фразами и липовым энтузиазмом. На место прилежного юноши пришёл он. Тот, кто зарплату тратит на дешёвое вино. Тот, чей хриплый голос пугает первоклашек. Тот, кто запихивает в себя успокоительное, дабы выдержать ещё один урок. Тот, кто выслушивает все упрёки завучей, а потом, пожав плечами, уходит курить с десятиклассниками за школой. Тот, кто иммитриует энтузиазм только передо мной, чтобы уж совсем не казаться нахлебником. Да, именно им он и является, сколько бы я не коверкала и не заменяла у себя в голове это слово на синонимы. Ему не хочется здесь работать. Я вижу, как его тошнит от каждого урока, от бумажной волокиты и бесконечных дежурств. Но всё это — путь к получению денег, которые можно пропить. Я заметила, что в последний месяц Йозеф пытается завязать. Поняла, ради кого — мальчика Отто, его племянника. Но это никоим образом не влияет на работоспособность Фишера, что удручает. Он продолжает ненавидеть свою работу. Но на горизонте замаячил некто иной — старый друг Фишера, Клаус Беккер. Гораздо более весёлый и позитивный, он сразу понравился рабочему коллективу. Да и дети полюбили его — в отличии от Йозефа, слепо идущего по программе, Клаус превносил свои изменения. «Вот она, достойная замена», — говорит мне фрау Мюллер. И я понимаю, что это так, но…

Отчего же так неспокойно?

Йозеф Фишер, 9 декабря

— Ну, тогда, бери свою, — Клаус протягивает мне увесистую пачку с тетрадями. — Встречаемся возле входа после уроков. Я в учительскую пойду. Тут же я ощущаю на своих руках непомерную, по моим меркам, ношу. По меньшей мере сотня тетрадок. Много, но я промолчу. Как обычно. — Клаус, но мы же хотели пообедать вместе… — это всё, что я могу из себя выдавить. — Мы можем сделать это завтра, или послезавтра. Я обещаю — спокойно отвечает Беккер, по-дружески хлопнув меня по плечу. — Ну всё, давай, мне ещё на урок нужно будет. Я было протягиваю свою вечнотрясущуюся руку для рукопожатия, но Клаус уже развернулся и уверенным шагом дошёл до конца коридора, свернув налево. В последнее время Клаус сильно погружён в работу. Должен признать, что на работе ведёт он себя иначе — стал одеваться по дресс коду, говорит без слэнговых словечек, со всеми он «Здравствуйте», со всеми он «Пожалуйста», ну, «Извините»… Разумеется, такой человек нравиться рабочему коллективу. В особенности фрау Мюллер. Хотя, школьники его тоже любят, особенно девушки. Он с ними на переменах стоит общается, они задают ему вопросы, шутки травят… Да и Отто занимается с большим энтузиазмом, когда у них тему объясняю не я… А вот старшеклассникам он не по нраву. Это не герр Фишер, который может играть с ними в карты весь урок, это злобный и противный герр Беккер, который придёт и понаставит им отвратительных оценок за в очередной раз невыполненную домашку. Конечно, я стараюсь всё устроить так, чтобы уроки у них вёл я, но это… не всегда удаётся, за что мне в лицо иногда прилетает очередной провакационный вопрос, а иногда даже и угроза. Хотя Клаусу, походу, нравиться его «Новая жизнь». У него новые знакомые, новый рабочий опыт, новые эмоции… А я? А что я? Я обожаю сидеть с ним вместе на крыше нашей десятиэтажки и пить горячий кофе. Я обожаю сидеть вместе с ним на кухне и проверять тетради. Я обожаю каждое мгновение, проведённое рядом с ним. Мне не важно, что мы будем делать, о чём болтать, я могу говорить с ним о чём угодно, ведь я знаю, что он… в-всегда будет рядом, что он принимает меня таким, какой я есть, и это взаимно… я надеюсь? Но с каждым днём таких мгновений становится всё меньше… и меньше. С каждым днём он всё больше работает, всё больше общается с коллегами, и всё меньше — со мной… к сожалению. Мне было удивительно, почему же Клаус, такой расслабеленный и может даже инфантильный, всё же решил «взяться за ум»? И я задал этот вопрос ему в лоб. На что получил такой ответ: «Я осознал, что у всех моих старых друзей уже есть всё — семья, дети, дом, хорошие отношения с родителями. А у меня нет ничего существенного. У меня есть ежемесячное пособие по безработице, куча знакомых, с которыми можно «хорошенько оторваться». Я понял, что все мои развлечения не приносят мне удовольствия, я понял, что мне остачертела подобная жизнь, и я захотел начать всё заново, вернуться в Берлин, устроиться на хорошую работу, наладить отношения с родителями, может даже найти свою любовь» Я никогда бы не услышал… ну, подобные мысли от того Клауса, что уехал от своих родителей… сколько там… девять лет назад? Может быть, он всё же… типа… изменился? Ну а мне… мне снова одиноко. Пока он дома занимается тем, что проверяет тетради, заполняет документы, болтает с друзьями, плетёт свои браслетики (как их там… фенечки?) я снова провожу одинокие вечера за прослушиванием музыки и перечитыванием старых книг, которые уже ненавижу — текст расплывается буквально у меня перед глазами. Я чувствую себя ужасно в физическом плане — головные боли, мигрени, тошнота, а иногда мои… мысли и речь становятся слишком нечленораздельными. И я снова сижу один в столовой, через силу запихивая в себя еду и наблюдаю за тем, как Клаус общается с коллегами, как Отто смеётся вместе с… забыл как зовут… ах да, Элеонор; снова запираюсь в своём кабинете, чтобы не слышать насмешек и бесконечных сравнений себя с Беккером. Я сплю на учительском столе всю перемену, потому что никогда не чувствую себя выспавшимся. Я запихиваю в себя огромное количество таблеток, чтобы быть способным просто встать с дивана по утрам, не вывернув всё содержимое своего желудка прямо на ковёр. С Отто как-то много общаться не получается — он занят учёбой, не хочет портить себе оценки перед Рождеством… Рождество! Как я мог забыть! Нужно же подарить племяннику что-нибудь… Только что? Совсем замотался с этой работой, с этими переездами… Кстати, сегодня нужно будет ещё к нотариусу забежать… Наконец за квартиру заплачу. И вот, получается, что я снова один. Снова и снова мои мысли возвращаются к дешёвому вину, к пачке самых примитивных сигарет… Ведь мне нечем заняться в свободное от работы время, ведь все последние семь лет я тратил его на алкоголь. Чтение и рисование ничем не прельщают, только отталкивают своим этим «проанализируй», «придумай», «подумай»… Не хочу я думать! Напиться хочу! Вдрызг! Да и что уж тут говорить о работе, когда я постоянно чувствую себя… ну, вот так. Я уже ненавижу это чёртову школу, этих чёртовых учеников, учителей, всё ненавижу!

Но больше всех, конечно, себя

Но я, блин, знаю, что мне нужно сюда ходить! Потому что в другие места с моими-то проблемами меня просто не примут! А у меня ещё и ребёнок теперь есть, так что уволиться тут не вариант… И поэтому мне стыдно смотреть Пауле в глаза. Потому что она до сих пор держит меня здесь, несмотря на все те проблемы, что я доставляю. Она продолжает снисходительно мне улыбаться, продолжает говорить со мной, ну, нормально, но я же знаю, что она обо мне думает. Удивлюсь, если в ней осталась хоть капелька симпатии ко мне. А когда-то давно, я, вроде, ей нравился. Да и она мне. Она делала намёки на свои чувства, но я не понимал их. А когда понял, я принял благородное, но неправильное решение, и Паула перестала со мной общаться. И тогда, на встрече выпускников, я думал, что если уж мы встретились вновь, мы можем забыть старые обиды и… может даже начать… более тесное общение. Я хотел было ей это предложить, но она сказала, что у неё уже есть молодой человек… И я заткнулся на эту тему. И не рассказывал никому о своих мыслях по этому поводу, даже Клаусу в своих многочисленных сообщениях. А я, видимо, так и стою. С протянутой для рукопожатия рукой, со старомодным портфелем у ног и пачкой тетрадей подмышкой. Да ещё и одежду на себя напялил на два размера больше… Медленно сжимая руку в кулак, я думаю о том, как же глупо и нелепо выгляжу. Да, именно так. Глупо и нелепо. А впрочем, какая разница. Если я закроюсь в своём кабинете, никто не увидит. Не будет осуждать и косо смотреть, пуская насмешки. Тем лучше. Итак, наверх по лестнице на третий этаж, потом надо свернуть налево, четвёртая дверь. Или направо? Или пятая? Ох, Йозеф, постарайся хотя бы в этот раз не перепутать дверь. Хотя, как тут её перепутать? Во всём коридоре одна такая — обшарпанная, старая, да и, кажется, слегка покосившаяся. А закрывается она только после того, как хлопнуть ею хорошенько. Сам кабинет ничем не лучше. Со стен сваливается краска, штукатурку на потолке, видимо, ещё мой прапрадед клал, а пол… это деревянные доски. С огромным количеством дыр. Где-то там, далеко в конце кабинета, находятся старые шкафы — в них ничего нет, обычно. Иногда я кладу туда тетрадки, потому что полка в учительском столе больно крошечная. Как шутят мои коллеги: «Лучшему учителю — лучший кабинет». Наконец-то можно усесться за свой маленький стол и начать проверять эти чёртовы тетради. Сев за стол, я кладу перед собой свою «непомерную ношу», буквально падаю на свой маленький стульчик (хорошо, что в этот раз спинка не отвалилась), ловким (по моим меркам, разумеется) движением закидываю ногу на стол, и начинаю смотреть. Наивно думать, что я сразу буду их проверять. Этот процесс требует долгих медитаций, самовнушения, игр «в гляделки» и убеждения себя в том, что проверку тетрадей избежать нельзя. И вот, проходит две минуты. Три. Четыре. Пачка тетрадок в моей голове принимает форму и высоту Эмпайр Стэйт Билдинг, высота шкафов на фоне растёт в геометрической прогрессии, серые стены начинают давить со всех сторон… Видимо, я добился не того эффекта. Нужно принять таблетки. Всё правильно, Йозеф, ты будешь делать что угодно, но не проверять тетради. Так держать, такими темпами в ближайший месяц точно схлопочешь увольнение. Самое время залезть в карманы. Обычно там я держу огромное количество лекарств, от успокоительных до противорвотных. Разумеется, их количество увеличилось в два раза, с тех пор, как я начал бросать пить. Но какого было моё удивление, когда среди огромного количества таблеток, среди ключей, зажигалки и всего остального хлама, что я бесцеремемонно вывалил на свой рабочий стол, я заметил одну маленькую вещицу.

Сигарета

Такая одинокая, такая маленькая, полумятая, она сулит столько наслаждения. Она, конечно, и в половину не так прекрасна, как бутылочка чего-нибудь… ну… высокоградусного, но Боже мой, только от одного этого слова я сейчас готов поперхнуться слюной. Только одна мысль о том, что я могу просто взять, поджечь её и уже не чувствовать себя таким помятым и замученным, сразу поднимает настроение… Нет, Йозеф, нельзя. Ради Отто, ради Клауса, ради своего здоровья, в конце-то концов. Ты дал обещание, ты должен его выполнить, а иначе всё рухнет, всё пойдёт ко дну… Хотя, с другой стороны, что мне сделает одна единственная сигарета? Я просто хочу расслабиться, всё равно пожарной сигнализации здесь нет, это же мой кабинет, который на официальных чертежах школы вообще числится как кладовка. Ну вот я и договорился сам с собой. Один раз… можно. Дрожащими от предвкушения руками засовываю сигарету меж верхних и нижних зубов. С нетерпением и трепетом хватаю зажигалку со стола. Да, сейчас будет хорошо. Не будет никаких тетрадок, никаких начальств, никаких Отто, Клаусов, никаких фрау Мюллер… — Йозеф, я хотела с тобой поговорить… На пороге стоит Паула. В обтягивающей рубашке и узкой юбке, с этим её туго завязанным хвостом… Со студенчества она вообще никак не изменилась. Повезло её мужу. Хотя, кхм, кхм, сейчас надо думать не об этом. Я успеваю заметить, как быстро с её лица сползает оживлённая улыбка, глаза наполняются разочарованием и тоской, а рука, придерживающая дверной косяк, тут же опускается. Тем временем сигарета в моих зубах уже загорелась. Скидываю ногу со стола, тут же вынимаю сигарету и одним движением, сломав напополам, тушу её о свою ладонь. Плевать, что будет ожог. Всё, что я сейчас чувствую — это стыд. Нахлебник. Неблагодарный тунеядец. Тебя тут держат буквально «за красивые глазки», а ты даже вести себя нормально не можешь. Сколько раз за неделю ты нарушаешь школьный устав? Сколько прогулов у тебя накопилось за последние семь лет? Сколько раз ты курил со старшеклассниками за школой? А теперь ещё и это… Паула уволит меня, и будет полностью права. — Будет ожог, — разочарованно произносит Паула, подходя к учительскому столу. — Плевать, — отрезаю я, — Я и правой писать умею, работать смогу. Тебе же это важно… Боже, да ты можешь не язвить хотя бы десять секунд?! Идиотина… Паула оглядывает меня с ног до головы. Смотрит на гору разнообразных таблеток передо мной, рассматривает мои трясущиеся руки, моё отёкшее лицо… — Я рада, что ты пытаешься бросить, Йозеф. Хоть у тебя и не всегда получается, — она смотрит на окурок в моей левой руке. — Но, понимаешь, все эти симптомы, что я вижу у тебя сейчас образуют… абстинентный синдром. Людям с твоими симптомами нужна неотложная медицинская помощь. — она волнуется… почему? — Знаешь, я бы могла найти тебе какой-нибудь санаторий… — Если хочешь спровадить меня куда подальше, заменить меня на Клауса, то говори так, без намёков. — похоже, это будет тяжёлый разговор. — Я бы и сам рад уйти, Паула. Я ненавижу эту работу, мне не нравятся все эти дети, я терпеть не могу их родителей, мне не нравятся мои коллеги… Но теперь у меня есть племянник. Ради него я хожу сюда каждый рабочий день, ради него терплю насмешки и издевательства от других людей… — Но продуктивности от этого у тебя не прибавляется. Я, конечно, понимаю, что мы с тобой старые друзья, Йозеф, но вечно это продолжаться не может. Все эти семь лет я выгораживала тебя, укрывала от проверки, закрывала глаза на твои прогулы и опоздания. Но за последний год на тебя пожаловалось столько человек, родителей, учителей, стажёров… Я чисто физически больше не могу игнорировать всё это. Поэтому, Йозеф, если ты всё же желаешь остаться на этой должности, и не хочешь, чтобы я тебя уволила и заменила Клаусом, постарайся начать нормально работать. К концу месяца я посмотрю на результаты твоих трудов. — Ты продолжаешь называть меня своим другом, но… после всех тех проблем, что возникли из-за меня, у тебя осталась ко мне хоть капелька симпатии, Паула? Осталось хоть что-то, кроме стыда? У тебя есть муж и дочь, чего ты возишься со мной? Она молчит где-то десять секунд. Десять мучительных секунд. — Просто… ты меня очень сильно выручил тогда, восемь лет назад. Так бы вся моя жизнь пошла под откос, конечно, в том случае, если бы меня исключили. Да и, честно говоря, я виню себя за то, что не общалась с тобой весь тот год, может быть тогда всё бы сложилось намного лучше. Все эти годы я могла лишь наблюдать за тем, как тебе становиться всё хуже и хуже… — Короче, ничего, кроме жалости. — я грубо перебиваю её, наблюдая за реакцией. Я замечаю, как она отворачивается от меня, и взгляд её устремляется в пол. Молчание — знак согласия. Так говорю, будто ожидал чего-то другого. Конечно нет. — Скажу тебе честно, Йозеф, с твоей стороны было опроменчиво усынавливать Отто, — похоже, разговор принял очень неприятный оборот. — У тебя слишком много разнообразных проблем, которые не решаются по щелчку пальца… — Я это понимаю, Паула. И я пытаюсь меняться. Я ограничиваю себя в алкоголе, я заставляю себя ходить на работу, я снова общаюсь с Клаусом, я… — Йозеф, какова гарантия того, что в конечном счёте ваши с Клаусом пути не разойдутся? Какова гарантия того, что ты не сорвёшься? Какова гарантия того, что ты в очередном приступе апатии не захочешь уйти из жизни? Я закрываю лицо неистово трясущимися руками. Жуткие образы начали появляться в моей голове… Я… я не хочу в это верить. Такого не произойдёт, Клаус меня не бросит, я не сорвусь, со всеми и во всём у меня будет хорошо, Отто будет рядом, она врёт, лжёт, ничего не будет плохо, нет-нет-нет… Она не права… не права!

Так заткни же её!

— Не будет такого, не будет! — хрипло вскрикиваю я. — Я не хотела довести тебя до истерики, Йозеф. Это всё, разумеется, не моё дело. Если хочешь, продолжай в том же духе. Ну а моё условие остаётся в силе. Она быстро разворачивается и уходит.

А я снова один

.