Кто летал и кто падал

Запутаться в откровенной тарасовской подаче и вправду не получается, потому что паутина, сплетаемая вокруг них двоих, имеет совсем другой окрас: не ночных сдерживаемых слов, которые все равно прорываются сквозь плотину, а слов тщательно взвешенных и продуманных фраз. Ну или чьих-то импульсов, это у них и вправду семейное. Явление мамы к стадиону и ее попытка достучаться до Тарасова − унизительнее некуда. Как будто ему все еще восемь, за чужими юбками прятаться, своего мнения не иметь. А мама старается как может, как лучше. И из окна автобуса он видит, что Тарасов тоже это понимает, и то, как тренер смотрит на Бегонию снисходительным взглядом, в котором она за эмоцией решительно не видит подтекста "я все это прекрасно знаю, но − не могу, извините" − только дополнительное напоминание о том, что разговор Тарасова с Кулагиным все же имел место быть. Хлопнув дверью − подальше от тех, кто за тебя все решает, ах, черт, и на стадион тоже нельзя, там тоже решают, − он натыкается на Балашова, совершенно случайно припарковавшегося именно у их подъезда, и без раздумий соглашается узнать, зачем тот "по его душу". Сейчас ему все равно, кого слушать. Он едет в машине и краем уха ловит реплики Балашова, одновременно с этим на усиленной громкости прокручивая в голове вчерашний разговор. Все эти тарасовские "хочу", "спать с ним", "видеть утром", "сам шел", "возвращался". Вне контекста это просто слова, обычные, человеческие, из книжки. Не трогают тебя, пока ты не тронешь их, пока ты им не поверишь. А вот в контексте − это совсем другое дело. Впрочем, и в нем тоже можно не опасаться, что слова внезапно оживут и обрастут щупальцами: по словам Кулагина, эта часть жизни Тарасова происходит у того в голове, вот и пусть происходит. Тренер вроде бы и сам понимает, что о таком никому нельзя. Не то что говорить, думать даже. А у него будет происходить своя жизнь, в которой подслушанному разговору просто не будет места: Тарасов явно не настолько отчаялся, чтобы как-то свой интерес выказывать, не заметил бы, если бы не услышал. Валера вообще не может представить, чтобы эта внутренняя жизнь, в голове, только в голове, когда-нибудь сломила такого человека, как Тарасов. Люди должны быть сильнее своих слабостей. И все же перебирать эти слова интереснее, чем пытаться разбираться в том, почему Эдуард Михайлович с таким упорством, достойным лучшего применения, за ним хвостом ходит. Лестно, конечно, но что-то здесь не то. − Ах, какой ты гол впечатал с Фирсовым и Викуловым, фантастика, это шедевр, − долетает до него, и Валера, наконец, окончательно формулирует для себя, почему не верит этому человеку. Все дело в этом "ах" и прочих восхитительных словах в его адрес с показательной жестикуляцией, а ведь он еще не легенда. Если отбросить гордость и включить самооценку, то да, потенциал есть, но над ним работать надо. Не все игры вытягиваются на себе, это он умом-то понимает, умом − да, а вот руками нет, так, может, пора отвыкать от Чебаркуля? Ведь это − прошлое, а жить надо настоящим. И учиться взаимодействию. Да уж, взаимодействию с тренером теперь тоже придется учиться. Заново. Пусть только и с его стороны: Тарасов ведь не знает, что он знает, что... и не узнает. − Валер, что происходит? Ну почему он опять тебя отстранил? − тон представителя ЦК партии меняется с восторженного на заботливый, одновременно с этим машина дергается в сторону, видимо, объезжая что-то. Полегче на поворотах бы. Балашов все не устает сыпаться комплиментами − профессиональными, конечно, иначе для откровений последних дней это было бы уже слишком: про потенциал, про манеру игры, но за ними.. за ними будто другое: "слушай, как я тут перед тобой распинаюсь, и вспомни об этом, когда я наконец скажу, зачем". Самое прекрасно в этой поездке то, что диалога от него не требуют. Только грамотно закладывают кирпичики: ключевые слова "тебе надо уходить в другую команду", "Бобров", "Спартак" − в расчете на долгосрочное строительство. − Вот как можно тебе не давать играть? − голос показательно взвивается ввысь, акценты точны, но расставлены "в лоб"... и тут же, следом. − Надо нам с тобой в спорткомитет заехать и рассказать там про всю эту ситуацию, − вот она, воображаемая стена из кирпичиков и нарисовалась. Какие-то терки у этого Балашова с Тарасовым, вот почему он к нему так клинья подбивает: помощи хочет. То ли своих ресурсов не хватает, то ли нужен кто поближе к тренеру, а у Балашова явно возраст уже не тот − в хоккеисты метить. − Люди здоровье подрывают, уверенность в себе теряют из-за этого самодура,− вот теперь можно и неприкрытый наезд на Тарасова выказать, стена уже есть, осталось крышу установить. И, кажется, по подсчетам Балашова, где-то на этом моменте он должен, наконец, проснуться и вслух согласиться с осуществляемым планом строительства. Может, еще и свои варианты по доработке предложить. Валера молчит, и установка "надо рассказать" продолжает длиться, на ходу набирая обороты. − А ему что? Он других набрал, а вас − за бортик. Это кого же "вас", Эдуард Михайлович? Вы о ком так печетесь, ну не обо мне же, да, вы были на тренировках, однажды мы с вами даже разговаривали, но это тем более дико, что вы ко мне сейчас так относитесь, будто лично вашего близкого человека ломает изверг Тарасов. − Но по сути я прав? − спич о сталинистах Валера благополучно пропустил, так что смотрит на Балашова просто, в упор: ничего я вам не скажу, не соглашусь и не поспорю, считайте, что Харламов слишком юн для ваших игр и лелеет в себе обиду на тренера. Большую такую, двумя руками не объять, а причин там столько, что вам неинтересно, вам же сам факт нужен. Факт − есть, а его подача... не вы один театральными навыками страдаете, я тоже могу словно неохотно отвести глаза. Сработало, удостоверились? Что вам еще нужно? Я ж и взгляд могу сделать попечальнее, только отстаньте. Сейчас − отстаньте. − А насчет "Спартака" или "Динамо" ты крепко подумай, − Балашов находит в его нарочито безысходном взгляде какое-то подтверждение, сам себе кивает и грамотно разговор сливает. Выходя из машины, Валера вдыхает полной грудью. И чувствует, что последние десять минут не дышал − так. Свободно, без боязни вдохнуть лишнее. Надо Балашову сказать при случае, чтобы освежитель в машине поменял, воздух там спертый донельзя. До тренировки у него ожидаемый недопуск. Когда Тарасов проходит мимо него, даже не поворачивая головы, а потом, будто только заметив, разворачивается, Валера вдруг готов сорваться с места и бежать на лед. Готов поверить, черт возьми, что просто переутомился накануне, комнату разломал, сил не осталось, вот и уснул там же, на уцелевшем диване, а, раз крушение надежд и мебели было связано с Тарасовым, то и приснилось вот такое. Правдивое, только вот на момент рваного сна, а к реальности никакого отношения не имеющее. Но тренер только насмешливо констатирует: − А, Чебаркуль. Ну, посиди пока, мне ребятами заниматься надо, а с тобой неясно еще, что делать. И Валера понимает, что ему все-таки с этим жить. Тренировка без его участия заканчивается, Гусь пытается было затащить его в их веселую компанию, но натыкается на смурной взгляд и решает, что лучше не трогать. Все-таки очень чуткий у него Гусь, можно и вслух не произносить "не кантовать", достаточно повесить табличку на лбу. Знающие прочтут, а на остальных все равно. Тренировки нет уже сорок минут, но он все не уходит, вертит клюшку в руках, на лед поглядывает. Но просто так сидеть − уже насиделся, и, раз в одиночку на стадионе делать нечего: команды нет, тренера тоже − то Валера просто отрабатывает элементы, которым учит других Тарасов, и все ждет чего-то: окрика, участия, напоминания, чтобы прекратил... вот только сейчас некому сказать ему "молодой человек, а что вы там делаете?" Поэтому, загоняв себя до полного изнеможения, Валера уходит со стадиона, с каким-то затаенным страхом почти пробегая дверь тарасовского кабинета, под которой опять колеблется свет, чтобы не затормозить и не услышать еще чего-нибудь ненужного. Хотя что-то ему подсказывает, что вагоны с горчицей не могут переворачиваться на одних и тех же улицах вечно, да и Кулагин сегодня рано ушел, не будет он с Тарасовым в его кабинете полуночничать и разговоры вести. Девочка из Мурманска "сто слов в минуту" возникает в его жизни во второй раз, и Валера считает это удачным совпадением. Ира красивая, интеллигентная, к тому же человек интересный и упорный, вон как за свою пересдачу уцепилась. − Все делать честно ну и научиться быть счастливым, − легко озвучивает она то, во что он очень хотел бы верить. Особенно во вторую часть. − Не могу, − признает Харламов, и почему-то перед ней это совсем не стыдно. − Ну, можете или не можете, это же только вам решать, − пожимает плечами простая девочка, у которой все просто получается. И Валера, среагировав на знакомые слова из детства, понимает, что надо делать. Надо устраивать себе самопальные тренировки. Хватит, хватит уже сидеть, в чем-то сомневаться, в себе сомневаться: Тарасов может не допускать его до плановых со всей командой, но устранить со льда сможет только вместе с устранением из команды. Дни проходят быстро, в памяти остаются только вечера. Один на поле, ведро вместо ворот, куча шайб по плоскости поля. Забить как можно больше, под как можно более изощренным углом, работать, работать, работать. Устал − ведро убрал, на верхний ряд трибун поставил, пошел домой: отсыпаться. А утром все по-новой. Так и живешь от вечера до вечера. В один из таких вечеров Валера внезапно, подняв голову к потолку и совершая круг по стадиону − отвлечься, дать глазам отдохнуть − натыкается взглядом на тень возле угловой трибуны. Тень тут же исчезает, но Харламов уверен, что ему не померещилось: Тарасов наблюдал за ним в полутьме. Интересно, в который раз? И зачем? Делать ему, что ли, по вечерам нечего? Или замещением занимается? Очень может быть. А еще этот его взгляд из темноты... пробирающий какой-то, под ним чувствуешь себя неловко, как будто в тебя заглядывают так глубоко, что неясно, вынырнет ли заглядывающий и останется ли водоем неприкосновенным после такого зрительного вмешательства. Утром Валера никак не дает понять, что знает о том, что тренер видел его тренировки. А вечером, украдкой, все ищет взглядом эту тень, чтобы придумать себе новую причину недолюбливать Тарасова: сидит, наслаждается, может быть, даже представляет, что он, Валера, сдастся, и сам уйдет из команды, раз перспектив нет. Уйдет − и решит обе тарасовские проблемы сразу: и как себя держать подальше от игрока, и как не давать тому строить свою стратегию "один за всех" на льду. Но тени нет. Нет ее и на следующий вечер. И через вечер. И только через четыре дня, когда Валера перестает искать поздних и ненужных зрителей на трибунах, он замечает ее снова, замерев на льду, поправляя развязавшийся шнурок у конька, надо было потуже завязать, черт, а теперь перевязывать, и вот тут, краем глаза − знакомое движение на угловой трибуне. Значит, отстранить отстранил, а наблюдать ходит. − Анатолий Владимирович! − окликает он тренера, и видит, как тень застывает на границе сумрака и света. Но не исчезает, только комментирует спокойно: − Закончишь тут упражняться − зайди ко мне в кабинет. Естественно, толкового продолжения тренировки после этого не выходит, Харламов топчется у двери уже через десять минут, переодевшийся и готовый узнать, что от него понадобилось Тарасову. А, может, он сейчас скажет, что все, завтра снова в строю? А, может, хватит мечтать? Валера решительно толкает дверь, чтобы не мечтать. − За разъяснениями пришел, − не спрашивает, утверждает тренер, который очень кстати сидит лицом ко входу и имеет прекрасную возможность оценить, как у него округляются глаза. − Вы же сами сказали зайти. − Сказал, − легко подтверждает Тарасов. − Любопытно было, сколько это еще будет продолжаться. Надолго же тебя хватило, молодец. Я думал, сразу в кабинет примчишься тогда, громить тут все, права свои отстаивать. − Вообще-то... − начинает Валера и прикусывает язык. Ну что ты ему сейчас скажешь? "Вообще-то я и примчался, но послушал вас с Кулагиным и решил, что с визитом можно повременить?" Или "Вообще-то я пришел за разъяснениями, вот только по другой тематике, и не слишком уверен, хочу ли я их слышать?" Он чувствует, что к щекам приливает жар. Очень удачно, что Тарасов списывает это на стыд: − Значит, было желание. Надеюсь, сейчас оно поутихло? Мне мой кабинет все же дорог как память. Валера качает головой и пробует натянуть на улицу виноватую улыбку. Не получается: Тарасов от нее и без всякой клюшки отмахивается: − Я смотрю, делать то, что велит тренер, у тебя по прежнему не получается, − и вновь это не вопрос: утверждение, даже немного ерническое. − Я что сказал? Сидеть и смотреть. − Я сижу, − огрызается Валера, по инерции несясь в атаку сломя голову, даже не дослушав. − Всё время тренировки. Сижу, слежу, разве что не записываю. А время после − оно мое личное. Если нельзя стадион занимать − раньше надо было говорить. − А сейчас что? − вопрос, в котором самая толика любопытства. И Валера трактует ее не как проявление заинтересованности, а как подтекст "Ну и что ты будешь делать?" − А сейчас вы меня отсюда не сгоните, − твердо говорит он, смотря прямо в насмешливые черные глаза, забывая даже причину, по которой с того вечера так открыто в лицо Тарасову не смотрел, боясь того, что может прочитать в ответ. − Ночью буду приходить, дубликат ключа сделаю, инвентарь убирать будете − со своим ведром приду... − его несерьезные угрозы, в которых дикой обиды больше, чем предостережения, прерываются посторонним звуком. Но не сухим и ломким, и не звучным, Харламов даже не сразу понимает, что звук и вправду исходит от Тарасова, потому что до этого момента Валера ни разу не слышал, чтобы тренер смеялся. А сейчас Анатолий Владимирович не просто смеется − он хохочет. В голос. Абсолютно не стесняясь ни того, что не положено так − радостно, безудержно, неприлично даже как-то − ни его, Харламова. − Чебаркуль со своим ведром, − отсмеявшись, выдыхает Тарасов. − Я прямо вижу, как ты с ним по улицам идешь. С ним и с клюшкой. Ночью не разберешь, то ли хоккеист, то ли дворник, то ли просто бандит. Нет, на такие крайние меры я пойти не могу: поколотят еще впотьмах, перепутав. − Тогда выпустите играть, − предлагает Валера как нечто естественное. И веселье тренера пропадает, уступая место цепкому взгляду. − Я сам решу, когда выпустить, − напряженно выдает тот, среагировав на просьбу как на ультиматум, хотя Валера ничего такого туда не вкладывал... ну, может быть, чуть-чуть. − Понимаю твое настроение, но ты еще не готов. Через два дня матч в Ледовом дворце, может быть, там... Хотя нет, не думаю, условия не те, да и ты опять шайбу вести начнешь, никому не передавая: моя − значит моя. − Анатолий Владимирович, − возмущенно начинает Валера, собираясь сказать, что если Тарасов считает его таким бараном, то напрасно. Неизвестно, считает ли так тренер на самом деле, закончить предложение Валере не дают: − В общем, Харламов, установка прежняя: посиди пока. На вечерние собственные тренировки даю добро, на ночные, извини, нет. Ночью спать надо. Ну или не спать, но уж точно заниматься вещами, к хоккею отношения не имеющими, − какое-то странное, не до конца сформировавшееся выражение лица Тарасова исчезает раньше, чем Валера находит ему подходящее прилагательное. − А ты иди, ночь уже. Иди, а то от грохота твоих шайб о ведро я думать не могу. Только распустишь команду, только пойдешь к себе в кабинет, а тут каждый вечер одно и то же: бьет и бьет, пока не успокоится. Иди, Валер.