Кто летал и кто падал

"Иди, Валер" − пойманной птицей бьется у него в голове весь путь из кабинета до дома, четыре слога, а, оказывается, даже два слова, составленные из них, могут иметь свой собственный ритм. Невеселый такой ритм, хотя где-то на уровне понимания вполне естественный − ясно же, что Тарасов всеми силами старается с ним не контактировать. И после разворота Харламова в сторону скамейки у того даже вроде как начало получаться. Недолго, правда: номер семнадцатый вернулся, чтобы по вечерам системно долбить шайбами по мозгам. То есть это Валера думал, что бьет по ведру, оказалось, что оно − только проекция, а полет продолжается дальше, намного дальше. Кусочно вспоминается ломаный английский, кажется, там была подходящая фраза "far you could ever imagine". Или нет, сравнительная же степень, значит, "farther you could ever imagine"... Какой, к черту, английский, тут и русского-то для описания не хватает, а заимствования вообще не помогут. Цепочка проста, как вертолетики: когда упражнение проделано уже сто пятьдесят раз, крутишь их на автомате, не вкладываясь, не думая, зачем. Если за ведром видно Тарасова, можно ведь продолжить и дальше, за самого Тарасова − к той части его жизни, в голове, не для всех, даже не для него самого . И вот по этой самой части чуть ли не сразу после разговора в кабинете − шайбами. Прицельно. "Ну и черт бы с ним, − злится Харламов, когда цепочку больше некуда продлевать, когда дальше, за конечным найденным элементом − что-то настолько масштабное, что лучше не трогать, не трогать форточку, а то захлопнется и стукнет по раме, реагировать придется. − Не сидел бы в кабинете, никто же слушать не заставлял. Или это мазохизм такой: дальше − ближе − дальше?". Как маятник: вперед − назад, до точки равновесия еще неизвестно сколько оборотов, да и потом шарик еще долго колеблется на нити почти на одном месте, не зная, в какую сторону отклониться на незаметные значительные миллиметры. Или качели: вверх − вниз, смеешься, летишь, живешь, а останавливаться все равно придется, вспоминать придется, с площадки уходить. Или витки спирали: приближение − удаление от оси, все это уже было, все это еще будет, но не так. Неправда: именно так и на том же фундаменте, сколько себе ни ври. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим, − из ниоткуда всплывает строчка, Валера не знает, то ли услышал где, то ли вычитал, ну не сам же изобрел, в самом деле. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим... Он явно переобщался с Ирой, хотя когда успел только: сюда так и просится рифма. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим, наблюдающих даже немного жаль: треснет пружина по лбу − тогда заметят. Неоригинально, и плоско, и явно что-то не то с длиной строк, ну и ладно, он рифмы плести не умеет и учиться не собирается: зачем? Хотя даже смеяться над сочиненной глупостью не хочется: первая часть не вяжется со второй, паззл не сходится, и, несмотря на бесперспективность этого занятия, рифму и смысл все же хочется найти. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим: есть особый чужой хрусталь, что не бьется до самой смерти. Ну и о чем это? Никто вроде умирать не собирается, ему еще жить и жить, а Тарасов... а что Тарасов. Хрусталь, тоже мне, скорее, сталь. Или металл. Вот, кстати. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим: вот таких, у которых в словах − металл, не так часто выходит встретить. Да ладно. В словах − металл, в глазах − сталь, и вообще из камуфляжа − бронежилет и огнеупорная маска на лице − в тех или иных вариациях − сколько угодно, только на улицу выйди. И найдешь или хамов, умеющих подать себя в единственном раунде, или истериков, нацепляющих бронежилет по случаю и без оного, или крайне интригующих личностей, у которых за панцирем, за броней − нет ничего: пусто, чего ради стены ломались, неясно. А тебя, Валера, будь честен, восхищает выдержка этого человека. Во всем, даже по отношению к тебе. Ты, конечно, не стал вдруг для Тарасова центром вселенной ( "в голове", − напоминает себе он спасительные слова, пока может, − "только в голове"), но, согласись, почти не реагировать на внешний напоминающий фактор и только вот так, мимоходом, про шайбы, не тебе даже, себе под нос, и все равно, что вслух, ты не должен быть услышать и понять − не должен. "Да какое мне дело до его фантазий?" − вступать в спор с самим собой − занятие нудное: все равно выиграет или лучшая часть тебя, или худшая, но он все же ведётся: спорит, аргументирует зарифмованно, на волне с начальной строкой и вроде бы на сей раз даже удачно. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим, потому что стара мораль "мы за чужие фантазии не в ответе". Ну, конечно, очевидное обыденное, просто о главном. Опять неоригинально, но об актуальном, ничего не скажешь. Не в ответе же? Не в твоей же голове, в чужой? Вот только на языке вертится уже совсем другая строчка. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим, тот, кто сколько бы раньше себе ни врал, за уклонение от услышанного − в ответе. Чертовы стишки. Чертов Тарасов со своей спиралью, маятником, с ответом за прирученных, неприрученных, услышанное и черт знает, за что еще. Это он-то в ответе? Он? Да Валера жил бы еще лет сто и без этого знания, без Тарасова, без того, чтобы с ним это происходило! "А оно разве с тобой происходит?" − вдруг ехидно звучит где-то на периферии сознания, знакомыми усталыми интонациями звучит. − "Не потому ли ты здесь рифму подбираешь уже десять минут, причем заведомо не о том, чтобы не думать, почему тебя вообще так задела эта тема? Именно потому, что не с тобой. Как будто байку услышал про какого-то другого Валеру Харламова, на которого по-особому смотрит тренер. Если говорить о фантазиях, у кого их нет. Разноплановых, от домика у моря где-то за границей, личного особняка и симпатичного обслуживающего персонала: исключительно шатенок, исключительно высоких и во всех смыслах выдающихся − до постыдных ночных мечтаний вроде секса втроем или в необычной пикантной обстановке, когда горячим и влажным, когда вот-вот застукают, когда резко и коротко, потому что от этой прерывистости, без долгих прелюдий, без нежного и неторопливого, хо-ро-шо. Обоим неописуемо хорошо". Валере приходится резко глотануть ртом воздух, потому что улица − явно не лучшее место, чтобы вспоминать свои сны. А знакомый тембр продолжает звучать внутри, и можно даже не пытаться закрывать уши, только удивляться изощренности собственного подсознания, выбравшего для выволочки или урока разжевывания неусвоенного материала именно этот голос, от которого такие слова и вообще столько слов за раз − жутко. "А ты все ходишь и стоп себе думаешь, ну когда же. Когда же появится то, о чем упоминал Кулагин, о чем сам Тарасов говорил, срываясь на шепот, когда оно хоть как-то проявится. Взгляд ведь − это не то: мало ли, о чем человек, глядя на тебя, думает, что из этого тебе кажется, что − на самом деле есть. Стык трактовок и вероятностей по такой эфемерной материи − и говорить не о чем. А ты ждешь и боишься действия. Что руку на плечо положит привычной тяжестью, как тогда, в матч " меньше минуты", что коротко приобнимет за плечи ну или вон хоть по голове потреплет... какие еще действия обычной поддержки, в принципе возможные от Тарасова, теперь можно трактовать двояко? Чтобы было, на что среагировать, если не вслух, то хотя бы молча "ну, вот оно". Среагировать и частично для себя тему закрыть. А Тарасов только смотрит непривычно, и то, не знал бы − не заметил. Никакого скрытого подтекста или тайных желаний в его взгляде не высвечивается, просто: чуть более цепко, более внимательно, чем обычно. Получается, Валера, что тебе больше всего хочется и одновременно с этим − более всего не нужно − чтобы Тарасов свою заинтересованность проявил. Ты бы определился, чего от человека хочешь". " Чего ты от мальчика хочешь, Толь?" − рефреном − абсолютно неуместный кулагинский вопрос, и интонация при том такая, что ему-то, Борису Павловичу, ответ давно не нужен, ответь себе. Хорошо, что Кулагин не ему этот вопрос задал, ежась от налетевшего ветра думает Валера. Хорошо. Потому что сейчас он бы не ответил. А "не знаю" Бориса Павловича бы вряд ли устроило. Два дня до матча Харламов даже не слишком усердствует, подсознательно ожидая, что развязка для него наступит раньше, чем случится этот самый матч. За сутки. За полдня. Ну, хотя бы в конце последней тренировки с наставлениями, Тарасов же не может оставить все так неопределенно, когда вместо тебя − натянутая струна: отпусти ее − и отдача будет такая, что лучше бы начал отпускать заранее, медленно, постепенно. Но тренер молчит. И Валера уходит домой, зная о завтрашнем дне не больше, чем накануне. В раздевалке, сидя напротив Тарасова, пока все настраиваются на предстоящую игру, он долго не может поднять на тренера взгляд, потому что уверен − убежден, ни секунды ни сомневается − что теперь-то прочтет на лице Тарасова ответ, играть ему сегодня или нет. Анатолий Владимирович ведь не сказал тогда "нет", он сказал "не думаю". Валеру абсолютно не интересует, что тренер не думал тогда, но ему надо − вот сейчас, пока еще не там, не на льду − надо знать, как ему дышать. В ожидании короткого хлесткого "Смена!" или же спокойно, с умеренным азартом стороннего зрителя¸ у которого вместо экрана телевизора просто чуть более комфортные условия поближе к реальности − место в первом ряду. Когда он все-таки смотрит на тренера, взгляд того абсолютно нечитаем, будто смотрит не на чего-то ждущего номера семнадцатого, а вон на стенку за спиной. Не видит там ни черта, а потому и задумываться не о чем. − Лады, − коротко хлопает Тарасов, и они по полученной отмашке к началу движения всей гурьбой вываливаются на стадион. А дальше потоки расходятся: кто на лед, а кто − на скамейку. Валере не надо напоминать, куда двигаться: в клуб "ожидающие вместе" он идет сам. Харламов вяло следит за расстановкой на поле: игра еще не началась, они просто круги накатывают, а мысли о том, что тренер − человек еще более непредсказуемый, чем казалось, звучат гораздо интереснее мельтешащих по полю игроков, среди которых тебя нет. "Сказать ему, что ли", − в который раз за последнюю неделю думает Валера. − "Пусть отправит обтираться обратно в Чебру, хуже все равно уже не будет, а лучше − лучше он сам не дает, дело даже не в этих его причинах, просто не верит, не верит и все тут. Как тогда, когда с первым самолетом − сюда, потом на машине, чтобы быстрее на стадион, а в ответ "Ты − в ЦСКА? Действительно, глупость страшная". И ведь даже не спросишь, сколько еще шайб, сколько удачных голов, сколько выигранных матчей случится прежде, чем на тебя посмотрят... не с уважением, конечно, но хотя бы не как на глупость страшную, непонятно как в команде случившуюся". − Приготовились, Михайлов. Петров, − пауза в полторы секунды, Валера даже не успевает ее прочувствовать, только слышит свою фамилию и видит короткое решительное движение − пальцами по бортику. − И Харламов. А... а как же "глупость страшная"? Это первая реакция, но долго удивляться ему не дают. − Валер, алё, − привлекает его внимание Гусь и указывает глазами на стадион. Но он все не верит. А вот тычку в бок − очень даже верит. − Чего спишь, на лед! И вот Валера у бортика, вместе со своей новообразовавшейся тройкой, а Тарасов все не смотрит в его сторону, никак не дает понять, что только что в обособленной вселенной, включающей в себя всего двоих, сделал заявку на возможность чуда. Не предупреждая, без подготовки, как и положено, наверное. − Смена! − звучит долгожданное слово, именно так, как и ожидалось: коротко, сильно, безвозвратно. Вот так вот − на льду, под взглядами сотен людей − у него уже давно не было. Впрочем, "так", будто на момент перемахивания через бортик ему прицепили дополнительную пару авторских крыльев, у него не было вообще никогда. Валера чувствует, как из него выхлестывается энергия, как все часы на скамейке, пересиженные, ненавистные, разом отходят на второй план, уступая место единственной задаче − доказать, что не зря на лед выпустили. И Харламов ведет шайбу, неуловимо быстро, уклоняясь, избегая соперника, видя только ее мельтешение по льду, видя ее саму и никого больше: ни своих, ни чужих. В следующий момент он уже распластан на льду и почти слышит сашкино досадливое "Вот же черт". Ну или что-нибудь похожее. Падать не больно. Обидно, потому что после того отстранения и подбора новой тройки облажаться не хочется. Не хотелось. Миссия провалена: уже. Харламов поднимает глаза − Михайлов стоит над ним, замерев, на одну секунду замерев, и, кажется практикуется в невербальных диалогах, потому что иначе как "Ну что, Валер? Опять сам все?" он этот взгляд расшифровать не может. За спиной Михайлова чего-то же ждет Петров. Секунда проходит − и слаженная двойка приходит в движение, отдаляясь к границе поля, а Валера все лежит и сшивает картину мироздания, которая все-таки порвалась. Не вытянуть в одиночку: необходимо взаимодействие с другими игроками. Да и ты опять шайбу вести начнешь, никому не передавая: моя − значит моя. Смена! Тройка не работает, команды нет. Но ведь это не та тройка! Это не Фирсов и не Викулов, тебе подобрали новую комбинацию, а ты − опять... Так какого черта ты лежишь? Встал, зубы стиснул − и вперед, взаимодействие налаживать. Что, вести шайбу втроем − это такая непосильная задача? Да, обводка будет зависеть не только от тебя, но ведь передачу по-разному разыграть можно. "Ты хочешь жить?" − надрывается у него в голове собственный голос, и кажется, что под ногами − холодный морозный воздух, а не лед, а в руках − провод, который сам же и раскачиваешь, добиваясь ответа не только от Гуся. − Ты жить хочешь? Да. Да, черт возьми, да! Ну так иди и делай. И он встает. Несется вперед, в гущу событий, но не за шайбой, а к своей тройке, чтобы завершить ее, чтобы закольцевать комбинацию. Михайлов с Петровым обмениваются молниеносным взглядом, а потом каждый из них по отдельности кивает ему с короткой улыбкой − "не сам, значит". С этой тройкой получается намного лучше. Они и самом деле звенья одной цепи. И, разыгрывая шайбу, обходят других игроков как пятилеток. Геометрия на льду меняется с молниеносной скоростью − треугольник, линия, спираль, вытянутая спираль, снова треугольник, Валера и не представлял, что можно так − на одной волне, когда остальные два игрока − не обуза, а продолжение себя, как дополнительная пара рук или еще одна пара крыльев. Ускорение нарастает, цель все ближе, вратарь пытается защитить, перестроиться, закрыть собой все, чтобы даже мышь не проскочила, не то что шайба, но куда там − он уверен, что успеет, что забьет, они втроем подобрались так близко к воротам соперника, что иного исхода, кроме как гола, и быть не может. И действительно − еще не успела упасть шайба, а трибуны взрываются, толпа приходит в движение, и на этом фоне нарастающего шума − безошибочно узнаваемое сашкино "Да! Да-ааааа!". Все. Харламов разворачивается от трибун к скамейкам, где сидит остальная часть его команды: увидеть ребят, посмотреть на Гуся, который, наверное, честно и открыто улыбается, искренне радуясь, что его другу, наконец, повезло... Но Валера знает, кого он ищет на самом деле. И находит. Взгляд Тарасова не просто довольный. Он теплый какой-то, направленный персонально на него. За таким взглядом, наверное, Валера бы и из самого Чебаркуля сюда рванул, потому что никто и никогда не смотрел на него − так. Без ожиданий, с самолично генерируемым светом, который хочется только тратить. Он, безотчетно улыбаясь своей личной победе и немножко − оправданным тренерским ожиданиям, по инерции делает пару шагов по льду в направлении Тарасова, конек цепляется за незамеченную выбоину и тормозит эту импульсивную траекторию, неуловимо меняет ее. Сначала приходит мысль, что нельзя вот так ехать к тренеру − на виду у всех. Потом − что неясно, что случилось раньше: он споткнулся коньком о лед или взглядом о взгляд. И только потом улыбка стекает с лица Валеры, как только анализирует, понимает, вспоминает, почему тренер может на него так смотреть. Кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим. Ну так и следи, что ж ты под пружину лезешь. И взгляд Тарасова, задержавшийся на его лице, на этой сползающей клочками улыбке, меняется. Теперь это спокойное равнодушие, если и есть где-то там радость, то уже за тремя замками, семью печатями и вообще, Валера, ты ошибся, тебе оттуда не видно, бывает. Секунда проходит, потом вторая, зрительный контакт все не прерывается, а на третью Харламов и сам верит то ли своему убеждающему внутреннему голосу, то ли молчаливым увещеваниям Тарасова, ему созвучным, что и вправду ошибся.