Кто летал и кто падал

За два дня до вылета в Японию Тарасов, несмотря на предстоящий матч с совсем другими соперниками ( "Показательное выступление перед суперсерией, не о них сейчас надо думать, не о них, продолжаем разговор... "), смотрит с ними все ту же хронику, элементы и приемы в которой уже не шокируют, и поясняет модификации применяемых тактик тоном, в котором помимо наставлений можно услышать то, что слышит Валера и, скорее всего, в той или иной степени воспринимает каждый из них: "да, вы не настолько рослые, как канадцы, и так играть никогда не будете, но кто сказал, что выиграть не сможете только потому, что они считаются профессионалами? Вот уж глупость страшная". И, как ни странно, с каждым таким прогоном вместо ожидаемого нагнетания обстановки боязнь предстоящей встречи отступает. Ну, канадцы, ну, вышибалы, береги голову и постарайся не попасть под раздачу, а если к бортику прижмут, шайбу все равно передать можно, хотя бы попытаться, случайности бывают, везение тоже, а тактика у них не лучше и не хуже, просто принципиально другая, вот и посмотрим, чья сработает. Так что тема Канады как изначально невозможной высоты угасает, хотя Тарасов вроде ничего особенного не делает: просто ходит перед экраном, меняет кадры и превращает собственную уверенность в выдохи. Помещение замкнутое, и у них нет никаких вариантов, кроме как этим выдохам верить. Пленка заканчивается, но ерзанье на стульях и перебрасывание короткими фразами не успевают перерасти в полноценный обмен мнениями, потому что тренер емко рекомендует всем не расходиться и почему-то не останавливает проектор. Ожидаемой смены кадров не следует, и ребята, сначала автоматически уставившиеся на экран, начинают переговариваться вполголоса, недоумевая, чего ради сидеть и ждать непойми чего, раз ознакомительного материала сегодня больше не будет, а видеть всех на льду тренер отчего-то не спешит. Да и не похоже, чтобы сейчас от них вообще требовалось хоть какое-то взаимодействие: Анатолий Владимирович меряет шагами помещение, не отходя от дальней стены, изредка косится на дверь и теребит рукав толстовки, чего за ним обычно не водится... автономный, полностью отгородившийся от них непрошибаемой волной раздражения от собственных повторяющихся попыток с чем-то разобраться. Вот и выходит, что демонстрационный зал незримо делится на две части, в одной из которых − команда, не понимающая причин поведения своего тренера, в другой − сам тренер, который, конечно же, в курсе неведомых им причин, но вот если кто дернется спросить-уточнить... Потому не дергаются, сидят, переглядываются многозначительно и не слишком успешно делают вид "ну а что тут такого необычного?". Общий градус недоумения постепенно приближается к критической отметке: о причине задержки все еще не следует никаких комментариев, а нервозность тренера настолько ощутима, что никто не может даже встать и пересесть поближе: перегибаются, разговаривают через пролет, чтобы не спровоцировать. За прошедшее время все прекрасно уяснили, что Тарасов срывается редко, но, как говорится, от души и за все сразу. Валера же, не желая включаться в общий диалог о причинах и следствиях, под мерное гудение диапроектора и шаги Тарасова, нервничающего где-то за спиной, прокручивает в голове свою собственную пленку с единственным кадром, поставленным на повтор: "Мне это очень важно" − на полтона ниже, чем предыдущая фраза про "напиши", и акцентов никаких особенных, просто четыре слова в таком порядке, а все равно прошибает этой больной интонацией, на которую глаза не закрыть. Ну почему он всегда чертовски хорошо слышит оттенки? Что стоит быть таким, как Гусь, например: реагирующим именно на слова, а не на то, что под ними подразумевалось, ввиду имелось, что там на самом деле должно было быть сказано? Диапроектор продолжает работать вхолостую, и этот звук странным образом действует на Тарасова: тот перестает теребить злополучный рукав, а заодно держать в относительном оцепенении всю команду, успокаивается понемногу, и вместе с ним как-то сами по себе успокаиваются все остальные. Так что на открытие двери следует не резкий поворот голов, а облегчение, причем ото всех сразу: ну наконец-то. Спорткомитет появляется во всей своей красе, и Валера отвлекается от Балашова из воспоминаний затем, чтобы посмотреть на него же, но настоящего. И то, что начиналось как официальные слова перед зимними олимпийскими, приобретает совсем другой оттенок, как только становится ясно, что Эдуард Михайлович не просто так здесь стоит. Значит, теперь тот куратор сборной. С самыми серьезными полномочиями и неограниченным правом вмешательства. Ошиблись вы, Борис Павлович, про нерушимую диспозицию-то. Вот, пожалуйста, кабинета представителю ЦК уже мало, он с нами теперь и на олимпиаду, и в Японию поедет, и, конечно же, присмотрит, по своему ли желанию или по указке свыше... хотя что-то подсказывает Харламову, что даже если это было и предписание, Эдуард Михайлович не отказался бы от возможности сойти с трибун и принять активное участие в процессе тренировок. На только что полученных правах куратора. В самолете, летящем в ту страну, с обозначенной, а потом влегкую отмененной поездки в которую для Харламова началось очень многое, Валере впервые снится сон о матче с канадцами, не иначе как просмотренная по немыслимому количеству раз хроника дает о себе знать. Он как-то удивительно легко взаимодействует с командой, уворачивается от вышибал, чьи лица сливаются так, что не различить, ориентируешься только на форму, а эмоциям... эмоциям мало места: переполняют грудную клетку, рвутся наружу, и кадры проматываются на такой скорости, что улавливаются только какие-то конкретные моменты. Ну вот, например, он маневрирует таким образом, чтобы того, кто сейчас стоит в воротах, точнее, уже лежит, окончательно не забили шайбами, сам встает на его место, принимая удар, как учили защищать ворота: не думая, на уровне рефлекса, и никаких должен-не должен, просто идешь и делаешь. А вот уже трибуны, куча людей, цвета смешиваются, кто за кого, понять трудно, он смотрит туда, в толпу, и не может найти кого-то, хотя и очень хочет. − Валер, − кто-то трясет его за плечо, и трибуны отдаляются, уступая место посторонним звукам: шороху, чьим-то разговорам, а Харламов все не может отвести взгляд от меркнущей картинки, ища кого-то, кого, очевидно, там просто нет. Открыть глаза все же приходится, ну вот хотя бы затем, чтобы посмотреть на растерянного Гуся. − Слушай, ну и горазд же ты спать, − с удивлением замечает тот. − А еще говорил, что летать боишься, как же. Уже часа четыре беспробудно дрыхнешь, с тех пор как с обедом расправился. − Я не говорил, что боюсь. Просто не люблю, − Саша − изверг. Принудительное включение в жизнь − вещь ужасно неприятная: в глаза будто песка насыпали, во рту сухо и спина затекла. − Ты какого меня растормошил-то? − запоздало интересуется Валера, этот вопрос должен был идти первым вместо уточнения про полеты. − Ну спал я, дальше что? − Так посадка через тридцать минут, а у тебя ремень не пристегнут. Вот, пришлось растолкать, − для пущей убедительности Гусь разводит руками, мол, ничего поделать не мог. − Я просил не мешать тебе досыпать свои полчаса, но тут правила такие, мало ли, как садиться будем. Пристегнись и дремли себе дальше. − А без толку уже, повторно не приснится, − это даже не Саше, а себе под нос, но Гусев сидит рядом с ним, так что невнятное бормотание разбирает. − Что, сон интересный был? Непонятный он был. Смазанный и слишком быстрый. − Да так, − неопределенно выдает Харламов, а затем почему-то врет. − Фантазии на тему Канады. Интересно было посмотреть на итоговый счет. − А-ааа, − понимающе тянет Саша. − Ну, извини. Тогда и вправду жалко. Ничуть. Если о фантазиях, то не жалко нисколько, потому что мечтать можно бесконечное количество раз, а вот эта картинка − Валера почему-то в этом уверен − ему больше не приснится никогда. Вот это действительно обидно. Олимпиада в Саппоро − долгожданная еще с момента ссылки в Чебаркуль и "мы все-таки в Японии, Валер" − начинается хорошо, шведы кажутся совсем нестрашным соперником, и в самом деле, о другом думать надо... а потом вдруг оборачивается позорной, унизительной "ничьей". Они могли лучше. Они все могут лучше. И непонятно, что тому виной: то, что за ними теперь официально присматривает кто-то помимо Тарасова, хотя вряд ли, ребятам на трибунах одним больше, одним меньше − неважно, это только Валера чувствует вполне определенного "одним больше" и нервничает, но было бы удивительно, если б не; или то, что стадион необкатанный, страна другая... Причин может быть множество, но единственная и ключевая в том, что они никакая не сборная, а раздробленные куски из разных команд, которые не научились чувствовать друг друга, да что там чувствовать, даже просто видеть с полувзгляда и перестраиваться соответственно. И понимают это все. Дальше происходит именно то, чего никогда не было бы в их команде, потому что такого разноса своим они бы просто не устроили: дисциплина не та. Но теперь здесь не все "свои", так что можно и сорвать злость на ком-то, кроме самих себя. ЦСКА начинает нападать на "Спартак". "Спартак" − на ЦСКА, затем подключается "Динамо", последними возникают "Крылышки", не желая оставаться в стороне, и за выяснением отношений "кто кого перекричит" они не слышат даже друг друга. А вот тренера, вошедшего в раздевалку, замечают сразу. Умолкают распри, самые горластые отступают куда-то назад под тяжелым взглядом, вот что нужно, оказывается, чтобы их утихомирить − просто зайти за своей курткой, разомкнуть губы и вынести вердикт "Все на лед" таким тоном, будто никакого базара и криков, слышимых еще с коридора, тут не было. Как будто сейчас последует обычная тренировка, а не разнос за слитую игру. − Анатолий Владимирович, − их врач обращается к тренеру, уже повернувшемуся к выходу без малейших сомнений, что команда тотчас последует за ним, и интуитивно вытягивает вперед руку, пытаясь притормозить Тарасова, но куда там, − у Михайлова сейчас плечо разлетится... − А вы затяните так, чтобы не разлетелось, − отрезает Анатолий Владимирович, для которого сейчас не существует никаких убедительных отговорок. − На лед! Тренировка сразу после того, как трибуны расчистились от игроков, все же не слишком привычное явление, но Тарасову плевать: он выдает вполне доброжелательный комментарий про "интересную, немного расслабленную игру" и ставит дурацкое задание: против часовой узким кругом, вперед, поехали. То, что оно никакое не дурацкое, становится понятно почти сразу по их разрозненной реакции на команду "стоп". Темп убыстряется, круг сужается, все налетают друг на друга, падают, поднимаются, на лед выходит Борис Павлович, не уверенный, впрочем, как остановить Тарасова и возможно ли это вообще, Балашов же такими вопросами не заморачивается и просто надрывается со своего места за пределами игровой площадки: "Немедленно прекратить издеваться над командой!". Громко так, звучно, не услышать невозможно. Только вот Анатолий Владимирович на это буйство никак не реагирует, и Валера, не видящий ничего кроме спины заворачивающего перед ним игрока, все-таки успевает уловить ироническую усмешку тренера, определенно адресованную не им: "вы бы, Эдуард Михайлович, сначала на лед вышли вон как Кулагин, а то неясно, о чем вы там ратуете". Харламов, не задумываясь, копирует это выражение, потому что лучшей реакции на то, что не во все можно вмешаться, даже имея соответствующие полномочия, и придумать нельзя. Каждому свое, нечего лезть из дел кабинетных в хоккейные, все равно не получится. И только на втором круге после подсмотренной усмешки: бесконечный лед впереди и сбивающаяся дыхалка − ему становится действительно страшно, потому что приходит понимание: Тарасов и в самом деле не слышит никого и ничего, полностью сосредоточенный на том, чтобы загонять их до смерти или до понимания, кто из них кто и в какой команде, что в данном случае одно и то же. − "Крылья", стоять! Пятисекундный перерыв, только соскребли себя со льда, чтоб другие не затоптали, и... − "Спартак", стоять! Подъем! Еще пять секунд, их уже шатает, ноги переставляются автоматически, перед глазами все троится. Если это у него так, значит, другим ничуть не лучше, вон, мокрые все и дышат уже через рот: прерывисто, стремясь успеть глотнуть хоть немного воздуха в этой бесконечной гонке. − ЦСКА... − Не останавливаться! − непонятно, откуда у него находится голос, с дерзостью-то все ясно: прорезалась из чувства самосохранения, но вот выдох на слова откуда... впрочем, неважно: его услышали. Тарасов разворачивается на полкорпуса с выражением полного неверия на лице, ну еще бы, ему нечасто перечат в открытую: − Я сказал... − Не останавливаться! − с ожесточением, сравнимым с тарасовским, повторяет Харламов, и свисток звучит долгожданной музыкой для ушей. Все, пауза, стоп. Они замирают кто где − стоя на коленях, на развороте, почти падая на лед от усталости, а Харламов едет к тренеру даже не дожидаясь уточняющего "ко мне", и так понятно, что у Анатолия Владимировича есть один конкретный вопрос: − Что значит "не останавливаться"? − медленно интересуется тот, пока что не смотря на него, посмевшего возникать. И ведь спрашивает не только об этом. − Потому что мы сейчас − не ЦСКА, − отвечает Валера совсем на другой вопрос "Какого хрена ты возомнил себя тренером?", который услышал за этим "что значит" еще раньше, чем тренер вообще что-то сказал. И их разговор сейчас − не о том, очевидно же, что не о том. Почему вмешался? Почему влез, и скомандовал, и они прислушались? Потому что жить хотят. И кататься. Потому что вы нас сейчас очень успешно гробили, и никакой разнос это не оправдывает. По-другому взаимодействие достигается, вы же сами учили, и сами забыли. Ведь забыли же? − А кто? − практически по слогам уточняет Анатолий Владимирович, наконец-то обратив на него недовольный взор. − Мы сборная. Сборная Советского союза, − выдыхает Валера, продолжая немой монолог. Вы же сами хотели этого от нас, загоняя кругами до изнеможения, чтобы слышать учились и понимать друг друга, чтобы были единым целым, а на деле не склеиваете, а разобщаете. Хотели отточить реакцию на название команды, а получилось, что каждый снова сам за себя. Вы такой игры хотите? Такой команды? Это, конечно, остается непроизнесенным, но что-то то ли в его лице, то ли в интонации проскользнуть успело − и тренер переводит взгляд на других игроков, взмыленных, вымотанных, которые не смогли сказать ему "хватит" и в результате получили бы не только ушибы на коленках и ладонях, но и что-нибудь посерьезнее, когда просто завалились бы на лед на развороте шесть или семь кругов спустя, не в силах сохранять вертикальное положение, останавливаться по команде, реагируя на название-маячок, и не задыхаться при этом. Валера чуть поворачивает голову, когда отмечает, что Тарасов, оценив общее состояние команды и явный перебор со скоростью тренировки, смотрит левее и явно на трибуны, а не на них. "Самодурство", − горит в глазах Балашова вместе с другими нелицеприятными определениями. Кулагин же смотрит мягко, но тоже не одобряет такой метод разноса. И − странное дело − у Харламова возникает чувство, что Тарасов сейчас неосознанно искал поддержки, хотя, если его напрямую спросить об этом, ни за что не признается. Искал и не нашел, даже от Бориса Павловича, и это очень некомфортно, когда ты один со своей стратегией, а никто ее не разделяет. Уверенность в себе теряется, репутация, и никакого Балашова не надо, зачем? Сам справишься. − Тренировка окончена, − резюмирует Анатолий Владимирович и впервые уходит так, не сказав ничего в ответ. Сложно быть человеком, который не умеет проигрывать. Еще сложнее − быть человеком, который хотел бы помочь тому, кто никогда не попросит об этом, но вечно все делает не так, торопится, допускает тактические ошибки, непросительные на льду и вдвойне непростительные в жизни. А вот человеком, которого не пугают попытки снова и снова исправлять свои ошибки, быть совсем легко. Олимпиада еще не закончилась, а он уже успел задолжать Тарасову одно извинение и один разговор. Валера не любит иметь долгов и точно знает, что уже вечером попробует скинуть все сразу. Посмотрим, получится ли.