Кто летал и кто падал

На самом деле, неважно, срабатывает ли закон мировой подлости или просто события, прописанные в твоей жизни, идут своим чередом, разбавляясь лишь незначительными отступлениями от сценария, неважно даже, насколько ты сам веришь в вещи предопределенные и, напротив, случайные... факт в том, что как только ты принимаешь какое-то важное решение, всегда находится тот, кто будет его исполнению всячески мешать. Или не находится, а просто снова всплывает с коротким "Валера. Слушай, катастрофа надвигается". − Катастрофа? В смысле? − переспрашивает Харламов, хотя и в первый раз все прекрасно расслышал, но этот выпрошенный повтор нужен, чтобы лихорадочно припомнить, на чем они с Эдуардом Михайловичем расстались в прошлый раз и чего он ему наобещать успел. Вроде бы, ничего фатального: так, про другие команды подумать, потому что Тарасов не выпускал на поле, а желание играть было вполне читабельно написано на лице, вот и тема разговора закономерно скатилась до самого простого решения о переходе. Но подумать ведь, а не идти тут же от ЦСКА открепляться. − Помнишь, ты мне рассказывал, как он тебя загонял, играть не давал? − добросовестно напоминает Балашов, перечисляя все то, чего никогда не было. Потому что не рассказывал, а кивал, чтобы разговор закончить поскорее, и мыслями был совсем не там и не о том. Но кому, кроме самого Валеры, это важно? − Ну Тарасов, Тарасов, − нетерпеливо проясняет собеседник, не видя от Харламова ожидаемой реакции мгновенного узнавания в глазах. Наверное, по задумке где-то на этом моменте Валера должен был как минимум с энтузиазмом согласиться: "Было дело, хотя почему было, оно и сейчас есть". И начать делиться наболевшим, в идеале − с подробностями, когда и что не так было. Вот только Балашову неизвестно ни про раскрученную спираль, ни про то, что люди делятся на тех, кого можно выключить из своей жизни, а кого − нельзя, не знает тот и про гербарий с головешками. Счастливый человек, спокойного сна и отсутствия наводящих вопросов по теме ему в дальнейшем. − А, ну... − Харламов поворачивает голову, вроде бы припоминая что-то, чтобы не смотреть Эдуарду Михайловичу в лицо. Причина − иррациональное чувство, что разговор очень скоро из непринужденного перейдет совсем в другое русло, а взгляд у Балашова тяжелый, давящий. Но не пронизывающий, иначе бы возникла аналогия, странная для столь непохожих людей. Потому что, когда на него смотрит Эдуард Михайлович вот так, как сейчас, у Валеры нет ощущения, что его видят насквозь, а что не видят, то сейчас аккуратненько с другого ракурса рассмотрят. Скорее, возникает чувство, что если ты еще не попал под асфальтоукладчик, то очень скоро под ним окажешься, причем водителю будет совершенно все равно, о чем ты думал, не успев убраться вовремя с дороги, и думал ли вообще. Другое дело, когда за тобой внимательно наблюдают, подмечая детали и реагируя на малейшие изменения. И взгляд там совсем иной: заинтересованный, причем в самом Харламове, а не в результате удачной эскапады с его участием. Неизвестно, откуда у Валеры взялась эта реакция на Балашова как на вероятный источник неприятностей и когда вообще сформироваться успела − за их-то недолгие встречи. Вряд ли это можно назвать предчувствием или удачным сложением фактов, которых нет... просто не заметить сужающихся кругов вокруг него самого − ну, это надо быть кем-то, не носящим фамилию Харламов. "А интересная расстановка получается", − думает он, разворачиваясь обратно к Балашову: хватит уже глаза прятать, ты хоккеист или кто. У Эдуарда Михайловича, значит, по его собственным словам надвигается катастрофа, неприятная, но в идеале приобретающая все большие масштабы, чтобы спровоцировать прецедент. Однако при всем этом её можно спокойно − себе ли, другим − назвать по имени: помогает ведь, когда точно знаешь, чего боишься или чего допустить не хочешь: от химер бегать не приходится, время свое тратить, трактовки выискивать и с подбором определения мучиться. У Валеры же на текущий момент − только собственные тревожные ощущения и явное желание поскорее беседу свернуть, тем более что команда уже ушла вперед, его никто не окликнет, не позовет, это только кажется, что по коридору вечно ходят туда-сюда, на самом деле, ходят, да, но мимо, так что в итоге − весьма скудноватые данные, чтобы разобраться, какая катастрофа надвигается теперь уже на него. − Вот надо все это описать, − тем временем резюмирует Балашов, по-своему расценив его избегание зрительного контакта: смущение, неловкость, как же, на тренера доносить, робость из-за неясных последствий, ну и что там еще у форвардов в головах. − Причем срочно. А тон-то поменялся, причем всего за какую-то пару предложений: теперь это не беглое напоминание о разговоре недавних дней, а настоятельная рекомендация, и попробуй ей не последовать. "Сам интересными, но ненужными знакомствами оброс, сам", − напоминает себе Харламов с остаточной злостью на ситуацию, которую по понятным причинам Балашову не выскажешь. − "Значит, сам и решай теперь, что с ними делать". − Да не надо, зачем? − все-таки пробует Валера подстроиться под собеседника: непринужденный тон дается ему на удивление легко, сам бы верил и верил. Увы, в мире есть иные игроки в слова. И поискуснее, чем многообещающие хоккеисты, которым пора отучаться применять клюшку где-то, кроме льда, особенно на матчах совсем иного толка. − На-до, − с нажимом подытоживает Балашов его безоговорочную неудачу. И повторяет так, чтоб наверняка, чтоб дошло, наконец, что это не просто разговор о прошлом. − Надо принимать меры, пока не поздно. Валера удерживает на лице сосредоточенное выражение, мысли же отщелкивают в голове со скоростью похлеще, чем при ведении шайбы через все поле, когда главное − организовать передачу или успеть забить самому прежде, чем у тебя отнимут такую возможность. Значит, описать, бумагу состряпать. А, как и любой документ, составленный в письменном виде, своей рукой и своим почерком, это уже будет основание, чтобы дать делу ход, а не просто слова, сказанные сгоряча и впопыхах, от которых после так легко отказаться: поняли не так, извините, был не прав. Чем это может грозить Тарасову? Из бумаги ведь многое вычитать можно будет − и про некомпетентность того как тренера, и про изнуряющие тренировки, которые назовут членовредительством, и про применяемые методы, туда же, к тренировкам... Звание у Анатольвладимировича, наверное, не отнимут, но вот нервы потреплют знатно. И с ним самим еще непонятно, что решат, вполне может статься, что с ЦСКА придется распрощаться, раз дело дошло до жалобы. Ни за что. − Или ты боишься? − в хаотичный рой рассуждений вклинивается голос, в котором − самая толика вызова и вроде бы полное отсутствие намерения задеть за живое. Вопрос прозрачен: скажешь, что не можешь и не сделаешь, значит, действительно трусишь и о себе печешься, прекрасная рекомендация, с такой потом куда угодно − хоть в Чебаркуль, хоть в пока еще неизвестные команды, которые, скорее всего, неизвестными и останутся. Ну а кинешься отрицать − подпишешь приговор, причем обоим сразу. Ладно, Тарасов, это, наверное, не первая возможная кляуза на него, вот только Валере давно не приходилось брать на себя ответственность за чью-то жизнь, кроме собственной. Определенно не тот опыт, который приобретаешь на льду. Или же просто лично ему не везет на проекции с работы в команде на межличностную ответственность вне игровой площадки. − Да нет, почему, просто как-то... выправилось все, − не отказаться и не согласиться, увести разговор от принятия решения к причинам этого "надо", мельком посмотреть по сторонам и убедиться, что разговор закончится, только когда кто-то из них его прекратит, а никак не из-за случайного вмешательства третьей стороны. − Ну, у тебя-то выправилось, − со странным акцентом отмечает Балашов, смотря мимо него и, кажется, даже вообще не на него. − А у других? Которых он замордовал, выгнал, жизнь испортил? "Не припомню таких", − чуть было не вырывается у Валеры. Хоккей − это не балет, здесь все падают, коленки-руки-спина, хорошо еще шлем на голове, ей не так достается. Но вот чтоб травля или вон открытая конфронтация − такое только и отчасти было с ним, да и то в рамках допустимого: сам ведь не хотел задницей к скамейке примерзнуть, нарывался, внимания требовал, действия ответного. А потом приходит понимание, что смотреть-то шире надо. Ну с чего он решил, что про "других": и тогда, в машине, и сейчас − вообще имеет отношение к настоящему времени? И кого на его памяти из команды выгнали? Никого. Значит, дело прошлое, факты старые, а вот обиды, похоже, действительные, раз так тема цепляет. − Нельзя быть таким индивидуалистом, − с явным укором добивает Эдуард Михайлович, забивая очередной гвоздь, вот только не в его совесть, а в растущую уверенность, что ему срочно нужна информация неизвестно какой давности, но нужна. Обязательно. − Короче, это моя личная просьба, − смягчает предыдущий выпад Балашов, и Валера резко поднимает глаза, автоматически уставившиеся в пол на "индивидуалисте", потому что никогда раньше не слышал такой интонации от этого человека. − Напиши, − пауза, призванная ошибочно счесть диалог оконченным, а на самом деле − закрепить личную интонацию, столь не вяжущуюся с образом человека неуступчивого и принципиального. − Мне это очень важно. Ладонью по плечу − вроде быстро, по-товарищески, а на самом деле один из них знает, что никакого сотрудничества не будет, второй же уверен, что оно только начинается. "Мне это очень важно" − крутится в голове, хотя Балашов уже ушел, уже настал новый день и очередные ознакомительные архивные кадры крутятся перед глазами будто в параллельной вселенной, отрывками, отголосками, потому что фраза прицепилась и не отпускает, неотвязная. "Мне", значит. Не "нам", как любят говорить комитетовские, обозначая этим местоимением и федерацию хоккея, и просто заинтересованных лиц. Нет, Эдуард Михайлович ничего не делает просто так, и слова-маячки он тоже из любви к беспорядку не разбрасывает. И свое, личное, там аж два раза прорезалось, слишком много для совпадений. Зря, наверное, он при разговоре с Балашовым постарался абстрагироваться от хоккейных ассоциаций, потому что это была именно передача. Вручили тебе шайбу, поскольку и позиция у тебя удобнее, и ворота ближе, вот и веди теперь. Значит, надо порасспрашивать ребят на эту тему. Вот только как к ней подступиться: и лишнего любопытства не выказать, и самому потом в роли ответчика не оказаться? И вообще вопрос, а у них ли выяснять? Да, они с Гусем влились в уже укомплектованную команду, но где гарантии, что то, что происходило между Балашовым и Тарасовым, происходило относительно давно? Ребята могли видеть или знать что-то, чего не застал он, но раз спрашивать один раз, лучше так, чтоб наверняка. И вопрос в таком случае лучше адресовать Борису Павловичу, вот уж кто с Тарасовым прошел больше, чем остальные. Выловить Кулагина после тренировки проблемы не составляет −место постоянного зрителя в ЦСКА свободным не бывает. Вечер, они обмениваются стандартными фразами про то, как идут дела и какие важные матчи грядут в обозримом будущем, а потом наступает момент, когда понимаешь, что все прозаические темы поверхностно затронуты, пора поговорить о том, что ему действительно интересно. − Борис Павлович, − аккуратно начинает Валера издалека, чтобы не спугнуть и не привлечь излишнего внимания. Хотя, в конце концов, что такого? Услышал обрывок фразы, непонятный факт, решил прояснить, чтобы не путаться в трактовках. Нормальное человеческое желание. Он надеется, что позже Борис Павлович не задаст ему единственного вопроса: зачем тебе это, Харламов? Потому что он себе-то на него до конца ответить не может. − Да, Валер? − спина у Кулагина прямая, как и всегда, для хоккеистов неудивительно, вот только у самого Валеры осанка − необходимость, без зоркого присмотра так и хочется поудобнее устроиться на трибунах, что он и пытается сделать. А вот Борис Павлович на сидении не ерзает и более комфортное положение принять не пытается, привык уже, за столько времени-то. Или же у него просто меньше поводов задумываться, прежде чем реплики озвучивать. − Скажите, а какие у Анатолия Владимировича отношения с федерацией хоккея? − не придумав ничего более общего, брякает Валера, и видит, как у Кулагина дергаются уголки рта в попытке не рассмеяться. − Платонические, конечно, − легко отвечает тот. − И неравноценные: он ей − все, а она ему − ничего. Так и живем. У Валеры невольно вырывается смешок. Весьма точное определение, хотя и шуточное. Тарасов, значит, всё, а в ответ ему прилетает даже больше, чем "ничего" − палки в колеса. − О, ну хоть настроение тебе поднял, а то в последние дни ты уж очень задумчивый какой-то, − мимоходом замечает Кулагин и без перехода возвращается к вопросу. − А что до федерации... да напряженные отношения. Не любят там его авторские методики и некоторую, скажем так, независимость. Иными словами, если отбросить корректный тон тренера, там терпеть не могут, что плевать Тарасов хотел на их мнение, когда у него свое есть. Знакомая позиция, между прочим. Не федерации, конечно, тарасовская. Кто, в конце концов, в тройке работать не хотел, потому что считал, что в одиночку будет лучше, раз и привык, и получалось раньше? − Не любят еще и за то, что он никому себе советовать не позволяет, как лучше команду готовить: мои орлы − значит, мои, − подумав, добавляет Борис Павлович. "Да и ты опять шайбу вести начнешь, никому не передавая: моя − значит моя", − наплывает знакомое, будто вчера сказанное. Значит, помимо явного неодобрения, в этих явно кулагинских словах тогда параллель была. Какая по счету за этот вечер? − В общем, таких там не жалуют, − подводит итог Борис Павлович и с той же интонацией продолжает. − Да ты и сам все, наверное, знаешь от того же Балашова, разве нет? Как все прекрасно осведомлены об этом его ненужном знакомстве... − Знаю, − кивает Харламов, не видя смысла отрицать, раз уж Кулагину прекрасно известно, что Эдуард Михайлович с ним постоянно контакта ищет и находит ведь. − Вот только не все. И, как мне кажется, Анатолий Владимирович его раздражает не просто как тренер, но еще и как человек. И началось это не вчера. Все-таки у него неплохо получается перехватывать манеру собеседника вести разговор, хотя дипломатичность и аккуратное скольжение по льду без рывков все равно получаются не идеально. Но лучше так, чем напрямую "Борис Павлович, а что Балашов с Тарасовым не поделить успели?" Грамотнее придерживаться аккуратных расспросов, чем лететь напролом. − Ну, это трудно не заметить, правда? − Кулагин с ним явно солидарен в вопросах организации диалога, потому что по-прежнему выдает ответы четко отмеренными порциями, так что разговор рискует затянуться. − Ничего удивительного, Валер, они оба: сильные личности, просто один решает у себя в кабинете, а второй − на льду. Но диспозиция от этого не меняется. Логично, вот только вряд ли это обычный конфликт между человеком действия и тем, кто в принципе может предписывать, как тому действовать. − И никаких других причин? − вопрос выбивается из стратегии "осторожно и постепенно", ну и черт с ним. − Непохоже: Балашов явно злится на что-то свое, а не просто на его характер... Вы же знаете, Борис Павлович, − интонация "нельзя быть таким индивидуалистом" прорезается сама собой, и ему даже немного неловко, что это прозвучало, как упрек. Знаете. Знаете − и не говорите, причины попроще и поестественнее привели − и все на этом. А настоящая причина вам известна. Вот и скажите. − У тебя должно хорошо получаться в воротах стоять, − вдруг замечает Кулагин совершенно не к месту. − Цельную картинку в голове держишь, значит, шайбу с того конца поля тоже отслеживать сможешь. Хотя нападающим, наверное, самому больше нравится, да, Валер? Харламов не знает, как ответить на тот вопрос. Нападающий, вратарь, на передаче − ему нравится и то, и это, потому что все равно − хоккей, на какую позицию ни встань. − Есть у Эдуарда Михайловича сын, − продолжает Борис Павлович, и Валера не сразу улавливает, что вот это − ответ, а не заметки о том, кем он мог бы играть. − Виктором зовут. Тоже хоккеист, после юношеских попал в ЦСКА, откатал тут с полгода, не потянул. Толя ведь таланты и самородки ищет, а, на его взгляд, Балашов-младший ничем таким незаурядным не обладал, кроме того, с командой никак не взаимодействовал, все сам пытался, сколько расстановок и схем перечерчено было, ни одна не подошла.... − воспоминания не прерываются, просто не все из них озвучены, и Валера почти уверен, что не один Тарасов тогда над схемами корпел. И что про этого Виктора Кулагин не хотел говорить не просто из нежелания старую тему поднимать, а потому что самому обидно и самую малость − жалко, хотя тренерам жалеть игроков не следует, не положено, вон как с ним было: считает Тарасов, что он не дотягивает до уровня команды − добро пожаловать в Чебаркуль, стажируйся на здоровье, обкатывайся. − Вот история Виктора Балашова как нападающего в ЦСКА и закончилась, толком не начавшись, − вынырнув из воспоминаний, заканчивает Кулагин. − И все? Так просто? − конец истории наступает слишком внезапно, он поначалу даже не верит, что уже все. − Просто обида на то, что его сына лишили места в ЦСКА? Не складывается кораблик, не сходятся края. "Замордовали, искалечили" − так про потерю места в команде не говорят. У Балашова были совсем другие интонации. Кроме того, жизнь невозможно испортить, просто выгнав из команды из-за несоответствия общего ритма ритму отдельно взятого человека. Игроки переходят из команды в команду, если не переходят сразу, переходят позже, когда находят, куда. Нет, есть еще, конечно, и те, кто сдаются, но с таким отцом, как Эдуард Михайлович... вряд ли. Если не пристроит сам, так одним взглядом заставит подняться и искать. − А в жизни вообще все проще, чем кажется, − Борису Павловичу его собственный ответ не кажется нелогичным, о чем он и сообщает. Впрочем, сообщает он не только это. − Я тебе вот что скажу, Валер: поменьше интересуйся делами прошлыми и побольше думай об игре. У тебя вылет в Саппоро на олимпиаду меньше чем через неделю, а ты все ворошишь что-то, что вообще старая-старая история, каких миллион, просто игрок не потянул, а тренер оказался не из тех, кто до бесконечности дает второй шанс. Не первый и не последний случай, не всем везет сразу. Извини, я пойду уже, да и тебе не советую здесь засиживаться: успеешь еще. Из всего напутствия Кулагина Валера помимо намеренно легкой интонации улавливает только то, что была, была там другая история, про которую ему сегодня ни слова не сказали, непринужденно переведя внимание на предстоящий матч в Японии, в которую, даже не верится, он все-таки попадет. Выходит, если не сказали сейчас, потом тоже не скажут, придется все же после олимпиады ребят трясти. У него удивительно просто получается обманная обводка на льду, неужели в жизни без клюшки не справится? "С Кулагиным же не справился", − напоминание возникает почти сразу после того, как он провел аналогию со льдом и успокоился, поверив, что все получится. Да, с Борисом Павловичем не вышло, потому что, начиная издалека или нет, с ним Валера говорил без уверток и напрямую, напрочь забыв про обводку. Значит, пора вспоминать.