Вопрос доверия

Весь следующий день Арагорн практически не останавливался. Иногда ему приходилось менять лошадь: каждая из них теперь должна была нести вес сразу двух всадников. Однако ни одна из них не противилась этой участи, словно чувствуя ее необходимость. Только когда следопыт усаживал на нее эльфа, каждая из лошадей принималась беспокойно поводить ушами и тоскливо ржать, пытаясь обернуться назад. Успокаивая животное, Арагорн никак не мог успокоиться сам. С того самого разговора Леголас так и не пришел в себя и, сколько бы человек ни пытался привести его в чувство, оставался неподвижен и глух ко всему, что происходило вокруг него. В конце концов, мужчина решил вложить все оставшиеся силы в то, чтобы довезти эльфа до дома, который теперь стал для них символом спасения. О том, что случится, если Элронд не сможет помочь, Арагорн старался не думать. Мелко моросивший дождь заставлял следопыта кутаться в плащ, руки его затекли от драгоценной ноши, знакомый путь угадывался с трудом. Ко всему прочему, человек тоже начал чувствовать слабость, но был ли это тот же самый недуг, что поразил эльфа, или же просто усталость после нескольких почти бессонных ночей, он не знал. Заставив коня перейти на шаг, Арагорн снял с седла флягу и сделал несколько жадных глотков, а потом поднес ее ко рту друга. Почувствовав на губах живительную влагу, тот пошевелился. — Леголас? — позвал его следопыт, слегка приподнимая его голову. — Эстель? — шепнул тот, по-прежнему не открывая глаз. — Мы уже близко, — заверил его человек. Эльф с трудом поднял отяжелевшие веки. — Но вокруг нас все еще лес, — сказал он так тихо, что Арагорн с трудом расслышал неразборчиво произнесенные слова. Что-то в голосе эльфа определенно не понравилось мужчине. В нем была тоска, глухая тоска, подобная той, что испытывает узник перед неминуемой смертной казнью. — Обещаю тебе, что уже за пару миль отсюда нас ждет Ривенделл. Положа руку на сердце следопыт не был уверен в своих словах, но зато он был твердо уверен в том, что Леголасу не нужна была сейчас эта правда. Но что-то определенно было ему нужно, иначе зачем эльф так просяще смотрел на него, отчаянно борясь с желанием уснуть навсегда? И Арагорн дал ему последнее, что мог дать в этот момент. Склонившись, он потянулся к его губам своими, осторожно, боясь спугнуть. Но эльф не отстранился, наоборот, он придвинулся ближе, и мужчина почувствовал, как сжались на его талии ослабевшие пальцы. Арагорн целовался далеко не в первый раз в своей жизни, и все его предыдущие поцелуи были разные: страстные и холодные, счастливые и горькие, искренние и вынужденные, но ни один из них не был похож на этот. Лишь простое прикосновение, легкое, кроткое и совершенно естественное, оно было полно какой-то необъяснимой нежности без намека на излишнюю сентиментальность. Оно было правильным, и от осознания этой правильности Арагорну хотелось смеяться. Смех застрял у него в горле, как только с губ эльфа сорвался глухой стон. Леголас надрывно кашлял, со свистом втягивая воздух в обессилевшие легкие, и звук этот был болезненным и жалким. В темноте не было видно его лица, но прикоснувшись к губам, которые еще совсем недавно целовал, Арагорн почувствовал на кончиках пальцев кровь. Эльф задрожал сильнее. Следопыт знал эту дрожь слишком хорошо, он видел ее не единожды, и был это не просто озноб, это был страх смерти, перед которым все равны; даже самый жестокий убийца трясется перед тем, как испустить дух. Арагорн проводил в последний путь многих своих товарищей по отряду, он до сих пор помнил, как постепенно мутнел их взгляд, и вот сейчас это происходило с ним снова. Это было вдвойне несправедливо потому, что война уже закончилась, и втройне несправедливо — потому что происходило с тем, с кем ему, казалось бы, самой судьбой было обещано много дней, проведенных в радости и умиротворении. Разве после всего, что они совершили, они не заслужили хотя бы толики счастья? Арагорн провел большим пальцем по щеке эльфа и заметил вдруг, что по его лицу текла теперь не только кровь. Человек еще никогда не видел, как Леголас плачет. Должно было происходить что-то поистине ужасное. — Арагорн, — раздался голос эльфа, и следопыт немедленно вернулся к действиям. Предаться горю он успеет и позже — если, конечно, у него будет в этом необходимость, а уж он постарается ее не допустить. — Я здесь, — сказал он, одной рукой прижимая измученного эльфа поближе к себе, а второй — решительно натягивая уздечку. — Арагорн, — снова позвал тот, и мужчина почувствовал, как жуткая теснота навалилась на него, сжимая со всех сторон. По какой-то причине он точно знал, что собирался произнести Леголас, — мне кажется… я сдаюсь. Эльф отвернулся, не желая видеть проступающего на лице следопыта презрения — которое, как он был уверен, тот непременно испытывал. Он и сам презирал себя: опускать руки, когда пройдена уже большая часть пути, не пристало настоящему воину, но он больше не чувствовал в себе воинского начала; он был наследным принцем, до конца жизни связанным обязательствами, он был жертвой запретной любви, которую у него отнимут в тот же день, как они прибудут в место назначения, так был ли у него смысл возвращаться? Зовущий его голос Арагорна казался громче громовых раскатов: — Не смей! .. Человек бросил коня вскачь — вслепую, он больше не видел перед собой нужной дороги. Он просто решил, что будет двигаться вперед, пока все точно не будет кончено. И вдруг из чащи, из бурелома кто-то окликнул Арагорна. Сначала обезумевшему от горя человеку показалось, что это Леголас называет его по имени в последний раз, но скоро он понял, что этот голос — тоже знакомый — принадлежит вовсе не ему.