Бред

      — Онколог с онкологией. Такое ощущение, что вселенная показала мне огроменный фак!       Уилсон утыкается лицом в спинку дивана. Перед глазами плывут разноцветные пятна, меняющие интенсивность в такт пульсирующей боли, которая разлилась, кажется, везде. Он весь превратился в сплошную боль. Теперь боль — это его имя.       — Я всегда думал, что если буду поступать по справедливости, если буду жить в ладу со своей совестью, то и со мной все будет правильно, понимаешь?.. — кажется, слова немного отвлекают от непрекращающейся тошноты.       — Сдался ты этой вселенной. Ей на всех насрать. Единственное, что мы можем сделать — постараться получать удовольствие перед тем, как сыграть в ящик… — Хаус морщится, медленно выпрямляя больную ногу. Он выглядит раздраженным, даже сердитым. Старательно отводит взгляд, делая вид, что все происходящее — в порядке вещей. Как будто распластанный на его диване друг всего лишь напился и пришел в очередной раз пожаловаться на неудавшийся роман. Как будто главной проблемой на следующее утро будет головная боль от похмелья. Впрочем, головная боль ему обеспечена и так…       Тело наливается огнем. Он ползет снизу, от ступней, постепенно захватывая все новые участки. Уилсон знает, что это всего лишь ломка накачанного химией организма, но за прошедшие часы боль, кажется, стала естественным его состоянием. Повернув голову, Джеймс видит вспышки света — это Грегори включил телевизор. Уилсон зажмуривается, но все равно видит мелькание экрана сквозь закрытые веки. Рвота подкатывает так стремительно, что он едва успевает свеситься вниз — и, потеряв равновесие, падает на жесткий линолеум. Точнее… упал бы, но в последний момент крепкие руки каким-то немыслимым образом подхватывают его и пододвигают тазик. Пока его рвет горькой желчью, Уилсон бессмысленно пялится на дурацкие цветочки, намалеванные на дне посудины, недоумевая, как такая вещь вообще могла оказаться у Хауса в доме. Жесткие пальцы до боли упираются в ребра, и это, пожалуй, единственная боль, которую хочется терпеть…       — Эй, ты всю ночь собрался так провисеть? — сиплый голос Грегори тонет в шуме прибоя, который разом наваливается на уши.

***

      Когда он открывает глаза в следующий раз, в комнате совсем темно. В душной черноте окружающего пространства воздух кажется мертвым, и вдыхать его тяжело — как будто бы в нем уже почти не осталось кислорода. Внезапно Джеймс видит какое-то движение. Кто-то сидит на стуле рядом с кроватью, там, где должен быть телевизор — только теперь его нет, есть только сероватая колеблющаяся дымка. Человек на стуле выглядит совсем юным. Уилсон прищуривается, и черты незнакомца обретают ясность: перед ним темноволосый мальчик лет десяти. Ребенок кажется смутно знакомым — вначале Джеймсу кажется, что это его подставной сын — актер, нанятый Хаусом, чтобы посмотреть на то, как его друг справится с отцовскими обязанностями. Но тут мальчик начинает говорить, и от его голоса мужчину пробирает холод.       — Вы обещали мне, что я поправлюсь. — В голубых детских глазах читается осуждение. Уилсон теперь отчетливо видит его лицо, будто окруженное ореолом холодного света.       — Я… я не знал, как правильно говорить об этом… — слова даются с трудом; вместе с болью в груди шевелится давящее чувство вины.       — Теперь вы умрете и узнаете, что такое холод, — ребенок резко вскакивает и визжит ему в уши.       — Уходи! Пожалуйста, уходи!!! — Джеймс пытается встать, но ноги еле слушаются. Какие-то трубки и провода держат его на месте, и он пытается сорвать их с себя. Рядом раздаются чьи-то отрывистые ругательства, и какая-то сила сжимает его, вдавив лицом во что-то мягкое и теплое…       Он сидит, уткнувшись лицом в футболку Хауса, которая почему-то мокрая — через пару секунд Уилсон осознает, что от его слез. Однако сам Грегори не выказывает никакого неудовольствия по поводу столь вопиющего нарушения границ. Хаус подозрительно тихий, одна его рука мягко обнимает Уилсона, другая успокаивающе гладит по спине, и Джеймс чувствует их тепло сквозь одежду. Под правым ухом слышится равномерный стук, и он, пожалуй, успокаивает лучше всего. Уилсон прислушивается к этому звуку, с удивлением ловя себя на мысли, что до этого ему как-то не доводилось убедиться в том, что у Грегори Хауса, оказывается, тоже есть сердце.       — Так и будем всю ночь сидеть в обнимку? — раздается над ухом хриплое ворчание. Впрочем, в голосе его друга не слышно ни раздражения, ни привычной сварливости.       — Сделай для меня одну вещь, — с трудом ворочая языком, говорит Уилсон.       — Заткнуться? — в тоне Хауса прорезаются ехидные нотки.       — Побудь со мной еще немного, пожалуйста, — Уилсон сильнее вцепляется в него в новом приступе боли. Грегори тяжело вздыхает, и Джеймс уже предчувствует волну нравоучений, но тот лишь бурчит:       — Подвинься.       — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — говорит в темноту Уилсон спустя пару минут после того, как они оба вытягиваются на узком диване. Жесткое плечо Грегори больно упирается ему в бок, а ноги Хауса бесцеремонно улеглись на его собственные, что тоже весьма неудобно.       — Ты сам просил, чтобы я был рядом. Предлагаешь мне спать на полу?       — Нет, но ведь этот диван, кажется, раскладывается… — Уилсон теряет остатки воздуха, когда Хаус, перевернувшись на бок, буквально вдавливает его собой в замшевую спинку.       — Если хочешь, можешь разложить сам, я не имею ничего против.       И Джеймсу остается только смириться.

***

      В следующий раз он осознает себя лежащим на полу навзничь. Грегори стоит над ним, задумчиво потирая щетинистый подбородок. С этого ракурса Хаус выглядит старше своих лет — или это просто тени так легли, очертив чернотой глазницы и впалые щеки?       — Если ты думаешь, что я апостол Петр, то ты ошибся адресом, — Хаус протягивает руку, помогая другу сесть, привалившись к стене.       — Что… что я здесь делаю? — от резкого движения комната плывет перед глазами. Висящий на стене «Гибсон» кажется угрожающе тяжелым.       — Пытался ползти в туалет, но вырубился на полпути.       — Но… — Джеймс мысленно ощупывает свой измученный организм, но искомой потребности так и не обнаруживает.       — Ну так взрослые подгузники на что? — Хаус иронично изгибает бровь. — Как насчет кофе?       — Подожди, ты хочешь сказать, что… — Уилсон чувствует, как наливаются жаром уши. Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет!       — Я подошел к этой ситуации исключительно как врач, — Грегори на всякий случай отходит подальше, где Джеймс точно не сможет его достать. — В следующий раз, если захочешь утонуть в собственном дерьме, ты только скажи, и я не стану тебе мешать! — последние слова он говорит уже из коридора.       — Я тебя убью… — бессильно выдыхает Уилсон, снова вытягиваясь на полу. Линолеум приятно холодит разгоряченную щеку.

***

      Следующие полдня он проводит в бреду, из которого нет выхода. Все застилает удушливая багровая пелена, в которую то и дело вторгаются образы один хуже другого. Джеймс никогда не считал, что у него хорошая память на лица — но теперь он отчетливо видит их всех — пациентов, которых так и не смог спасти. Ему вспоминаются все истории и все диагнозы — с такой полнотой, как будто бы все произошло только вчера. И, что самое ужасное, все мертвые осуждают его — а за что, спрашивается? За то, что не уберег, не спас, не отдал самого себя смерти вместо них? Какая злая ирония! Что бы он ни делал, одно поражение перечеркивало сразу несколько побед — а ведь их в его профессии было не так уж и много. У каждого врача есть свое личное кладбище. Парадокс в том, что чем лучше врач, тем оно больше. Впрочем, теперь он точно знает, что его кладбище уже полностью укомплектовано — осталась всего одна свежевырытая могила, ждущая своего часа.       Красный режущий луч бьет по глазам, заставляя их слезиться. Уилсон лежит на диване, безучастно наблюдая за закатом, который полыхает за окном. Он едва чувствует свое тело — и совсем не чувствует боли. Хаус, который возится с капельницами позади него, довольно усмехается.       — Чем ты меня опять накачал? — вопрос кажется риторическим.       — Это дурь из моих личных запасов. — Грегори появляется в его поле зрения. На заросшем лице блуждает странная мечтательная улыбка. — Гулять, так гулять!       Джеймс еще не знает, что его друг обманывает его, говоря об огромных запасах обезболивающих, которых хватит на десятерых. Не знает, что Хаус, в кои-то веки отбросив свой эгоизм, отдал ему последнее. В другое время Уилсон оценил бы такую жертву и сказал бы длинную прочувствованную речь о пути исправления, на который наконец-то встал его друг. Но пока он просто благодарен Хаусу за несколько часов легкости. Потолок над ним постепенно затягивает мглой, в которую Уилсон укутывается, как в бархатное покрывало.

***

      — Я говорил тебе, что ты ничтожество? — бодро произносит Хаус, бросая поднос на столик. Они находятся в больничном кафетерии. Разгар рабочего дня, кругом шумно и полно народу. Уилсон поднимает голову и смотрит на друга сквозь раздвинутые пальцы.       — Ты бесцельно прожил свою жизнь, — из Хауса буквально-таки сочится яд. — Не понимаю, как я вообще общался с тобой столько времени — мог бы потратить это время с пользой!       — Я понял, ты сегодня не в духе, — Уилсон пытается уклониться от назревающей ссоры. — Сходи к Форману, надави на жалость, может, удастся выпросить выходной.       — Зачем? Чтобы провести его у твоего изголовья? — лицо Грегори передергивается, а затем губы растягивает кривая усмешка. Джеймс ловит себя на мысли, что впервые за долгие годы, в ходе которых между ними происходило всякое, знакомое лицо кажется ему неприятным. Цепкие голубые глаза следят за его взглядом, и чем больше Уилсон отводит глаза, постепенно багровея, тем шире становится эта издевательская ухмылка.       — Хаус, уйди, пожалуйста, — очень вежливо просит Уилсон.       — Вообще-то, это мой столик. Я первым его занял.       — Хорошо, — Джеймс поднимает ладони, не желая участвовать в дальнейшей дискуссии. — Я сам уйду. Найду себе другое место.       — Интересно, где это? — ядовито летит ему в спину. — Ты не думал о том, что ты нахрен никому не сдался больше?       Уилсон замирает, словно от удара. Медленно обернувшись, он видит, что Хаус смеется. И еще замечает, что тот сегодня какой-то непривычно прилизанный: на нем безукоризненный костюм с галстуком и белый халат поверх, даже бейджик имеется — а он-то думал, что Хаус его давно посеял. Грегори выглядит таким довольным, будто бы всю ночь развлекался с тремя проститутками — а, впрочем, может, именно так и было.       — Да, Уилсон, это я тебе говорю. В твоей жизни не было никого, кто смог бы тебя терпеть больше года. Помнишь Эмбер? Бедняжка не нашла ничего лучше, кроме как сбежать на тот свет — знала, что иначе ты ее везде достанешь!       — Хаус…       — А как насчет Кадди? Думал, если ты будешь помогать ей с ребенком, она станет выслушивать твое нытье? Да у этих женщин только одно на уме — как бы подмять под свой каблук таких бесхребетных болванов, как ты!       — Хаус, заткнись!       — А твои коллеги? Думал, кто-то будет оплакивать тебя так же, как Катнера? Этот индус с дурацкой фамилией был, по крайней мере, забавным — пока не пустил пулю себе в голову. Может быть, ты избавишь нас всех от тупого ожидания?..       — ЗАТКНИСЬ!!! — Уилсон с ревом бросается на него, сшибая на пол. Молотит кулаками по узкому щетинистому лицу, которое издевательски смеется над ним.       — Джеймс…       Вокруг уже нет больничных стен — только душный полумрак хаусовой гостиной. Сам Хаус лежит на полу. У него разбито лицо, кровь повсюду — на полу и на разорванной белой майке. Грегори тяжело дышит и смотрит на Джеймса. Он выглядит напуганным и, одновременно, — очень печальным. Уилсон глядит на свои распухшие костяшки со следами крови — и запоздало чувствует ноющую боль.       — Это все дурь, — сипло выдыхает Хаус. — У тебя был сильный приход. Я немного не рассчитал дозу.       — Я… я… — Джеймс в ужасе смотрит на друга и на свои руки. — Что я наделал?!       — Всего лишь дал мне по морде, — Грегори морщится, приподнимаясь на локте. — В любом случае, что бы тебе ни померещилось… думаю, я это заслужил.       — Это был не ты, — Уилсон качает головой.       — Если я все правильно понял, таким меня видит твое подсознание. А оно никогда не лжет.       — Все лгут! — вскидывается Уилсон. — Хаус, пожалуйста, не надо так.       — Я виноват, — словно не слыша его, глухо говорит Грегори, утирая идущую носом кровь тыльной стороной ладони. — Я всегда был виноват перед тобой, но не знал, как это исправить, и делал только хуже. Ты был миллион раз прав — я бесчувственный эгоист. Я никогда не стоил того, чтобы ты нянчился со мной. Не заслуживал твоей доброты. Я предпочитал избегать проблем, уходить от них, а потом сваливать все на других. Ты был ближе всех, а потому тебе и больше доставалось.       — Пожалуйста, не надо, — Уилсон доползает до друга и касается его руки. Хаус поднимает глаза — и впервые прямо смотрит ему в лицо, не отводя взгляда. От уголков глаз по окровавленным скулам тянутся блестящие светлые дорожки.       — Ты всегда вносил хаос в мою жизнь, — тихо говорит Уилсон. — Не давал мне расслабиться. Бил в самые незащищенные места. Я подсчитать не могу, сколько раз мне хотелось тебя убить. Но еще столько же раз мне хотелось тебя отблагодарить — только я не знал, как, потому что боялся, что ты возомнишь о себе непонятно что — хотя куда уж больше? У меня было множество шансов сказать это, но я не говорил, потому что, как ты верно заметил, я идиот. Но ты мне нужен, Хаус. Всегда был нужен. Потому что только так я могу быть по-настоящему живым.       — Только давай без сантиментов, пожалуйста, а то я сейчас расплачусь, — Грегори криво усмехается — и вдруг обнимает его, спрятав лицо за его плечом. Джеймс привлекает друга к себе, гладит по жестким кудрявым волосам. В комнату через открытое окно медленно вползает белесый рассвет.

***

      — Выходит, тебе постоянно так хреново, как мне сейчас? — усмехается Уилсон сквозь боль. Он практически висит у Хауса на шее, с трудом делая неуверенные шаги по коридору. Двое мужчин продвигаются к туалету — Джеймс с утра заявил, что больше не желает слышать про взрослые подгузники. Грегори стонет сквозь стиснутые зубы, когда друг в очередной раз теряет равновесие: боль простреливает сначала бедро, затем спину, отбитую накануне. Весь оставшийся викодин ушел на ликвидацию последствий химиотерапии.       — Прости меня за вчерашнее, — виновато бормочет Уилсон — кажется, в сотый или в тысячный раз. — И за то, что я тебе наговорил.       — Да я почти и не слушал, — как можно беззаботнее отвечает Грегори. — Особенно после того, как ты признался, что боишься дельфинов!