My Life Symphony

All instant things are fading The pain will go I won't remember Все минутное испарится. Боль пройдет, И я ее не запомню. Stina Nordenstam — Fireworks

— Здравствуй, папа, — тихо сказала я, проведя пальцами по верху серого надгробия. Поверхность неожиданно теплая, даже горячая. Видимо, все это время солнце своими лучами усердно согревало его. Не зря ведь говорят, что в Филадельфии всегда солнечно. — Давно мы с тобой не виделись. Я положила букет ярко-синих васильков, который принесла с собой, у основания камня и, подобрав доходящий до колен подол светло-желтого платья, чтобы сильно его не мять, опустилась на траву, облокотившись спиной о надгробие. Июньское солнце делилось со мной ласковым теплом, и от этого начинало понемногу клонить в сон. — Хотела бы я, чтобы ты был сейчас здесь, со мной. Произошло столько всего, что эмоции до сих пор переполняют, и я даже не знаю, с чего и начать. Слишком много секретов вылезло наружу, много было совершено зла, но… и доброго было сделано не меньше, — я замолчала на пару секунд, запрокинув голову и касаясь затылком камня, и устремила взгляд на зеленые кроны деревьев, растущих совсем рядом. В вышине весело пели птицы, укрытые густой листвой, шелестящей на легком ветру. — Наверное, ты был бы рад услышать, что Гекльберри получили по заслугам. Наконец-то. Марвел… умер прямо в суде от передозировки каких-то медицинских препаратов, и репутация его семьи на фоне этого скандала теперь изрядно подпорчена. Наверное, это можно было бы назвать маленькой, но победой, так ведь? Мой голос умолк. О чем еще говорить? Об этом синем небе, на которым не было ни единого облачка? О солнце, что уже по-летнему грело и слепило глаза? А, может, о птицах, своим гомоном наполнявших пространство? Или о том, что я уже несколько дней после приезда домой не видела Пита, по которому ужасно скучала? Мы договорились провести какое-то время с нашими семьями, и я понимала, что так нужно, но… порой мне казалось, что я не выдержу. Все мысли из головы куда-то улетучились. Поэтому я просто сидела молча и наслаждалась умиротворением, ощущая спиной прохладу гранита, и кончиками пальцев аккуратно перебирала нежные лепестки васильков. — Прим скучает по тебе, — прошептала я, чувствуя в груди тугой узел вновь проснувшейся печали. — Как и я. И мама… — Надо же, не ожидал тебя увидеть здесь сегодня. Голос, неожиданно прозвучавший над самым моим ухом, заставил меня вздрогнуть. Я подняла голову, встретившись с приветливым взглядом голубых глаз. — Привет, Катон. Парень усмехнулся и присел на траву рядом со мной. Я смерила его изучающим взглядом. — Не боишься замараться? На нем были голубые джинсы, слишком светлые, чтобы вот так вот просто сидеть в них на траве. Пятна точно останутся. Но Катон только пожал плечами: — Вот чего-чего, а этого я не боюсь. Я едва заметно улыбнулась на его реплику, но ничего не ответила. Говорить почему-то совсем не хотелось. Какое-то время мы тихо сидели в молчании, нарушаемом только щебетанием птиц и звуками ветра, пока Катон не решился окончательно разрушить его: — Я уезжаю. Поэтому пришел попрощаться. Наверное, у нас с Катоном установилась некая связь, потому что не нужно было даже спрашивать, с кем ему нужно было проститься. Я поняла его буквально с полуслова. — Куда поедешь? — спросила я, поправляя шнурки на низких бежевых кедах. Не задумывалась, действительно ли мне было интересно узнать ответ. Вопрос вырвался сам собой. — В Англию. Мою заявку на поступление в Кембридж одобрили. Архитектурное направление там тоже есть, поэтому я закончу магистратуру там. Самое странное, что мама поддержала мое решение. — Это ведь хорошо, — сказала я, чувствуя небольшой укол зависти. Счастливчик. Едет в Англию. Я давно мечтала побывать там. — Все постепенно налаживается. — Точно. Кстати… я не рассказывал? — О чем? — После суда над Марвелом у меня был еще один — уже по делу моего отца. Помимо того, что мы тогда о нем узнали из той папки, ему предъявили еще несколько обвинений, и увеличили изначальный срок с десяти до двадцати пяти лет, а все потому, что я выступил против него на слушании. Я мог бы помочь вытащить его, но не сделал этого. Думаю, время, которое он проведет в тюрьме, послужит ему уроком. «Хотела бы я в это верить», — подумала я, зарываясь пальцами в траву, и ощущая ее успокаивающее тепло. — Как думаешь, Марвел… зачем он это сделал? Неужели настолько боялся правосудия и тюрьмы? Катон устало улыбнулся. — Китнисс, Марвел всегда был несколько… странным. Взбалмошным, даже… — Психом? — подсказала я, хмыкнув. — Не совсем. Скорее, эдаким сорвиголовой. В плохом смысле. Всегда пускался в опасные авантюры, не особенно считаясь с мнением других. Думаю, он даже о чувствах других не заботился. Ему вообще было всегда на все и всех плевать. Постоянно вел себя так, будто… — …ему было нечего терять, — закончила я его мысль, задумчиво вертя в пальцах кончик своей косы, и смотря куда-то поверх головы парня. — Да, — тихо ответил Катон. — В нашем мире все… непросто. Думаю, ты и сама догадываешься. — Догадываюсь, — ответила я с нотками легкого раздражения, — но не собираюсь жалеть его. Катон внимательно посмотрел на меня. — А ты вообще о чем-нибудь жалеешь? — Да, — сказала я твердым тоном с плохо скрываемым ехидством, — что сама его не отравила. — В этом я с тобой согласен. Он заслужил все это, — в голосе Катона неожиданно прозвучали стальные нотки. Я подняла на него удивленный взгляд. Он прав. Марвел перешел дорогу буквально каждому, поэтому неудивительно, что он, как никто другой, заслужил такой участи. Жестоко? Может быть. Но не в этом случае. — Знаешь… я рада, что мы наконец-то пришли к общему знаменателю. Спустя почти четыре года. — Ты знаешь, я тоже. Не такая уж ты и плохая, Эвердин. Я фыркнула: — Взаимно, Уильямс. Этот небольшой обмен любезностями вызвал у меня улыбку. Я чувствовала, что это последний наш разговор и, если честно, я даже не знала, грустить мне или радоваться. Мы с этим парнем никогда не были друзьями, но все же мы уже кое-что пережили, и это «кое-что» нас объединило. Пусть мы не из тех людей, которые будут поддерживать внезапно образовавшийся контакт всю свою жизнь, но, тем не менее, мы связаны. И если мы когда-нибудь встретимся вновь, эта связь обязательно даст о себе знать. Катон поднялся на ноги, отряхиваясь и одергивая черную кожаную куртку. — Приятно было поболтать с тобой, но мне уже пора. Самолет через пару часов. — Мне тоже было приятно, — ответила я и добавила: — удачи тебе, Катон. — Тебе тоже, Китнисс. Кстати, — он многозначительно улыбнулся, — не обижай Пита. Если узнаю, что вы опять ссоритесь, пришлю Громовещатель. Или приеду сам. — Не волнуйся об этом, — рассмеялась я этой забавной аналогии. — Все будет в порядке. Катон подмигнул мне и махнул рукой на прощание. Я ответила ему тем же. Затем он развернулся и направился к выходу из кладбища, где его уже ждала машина, чтобы отвезти в аэропорт. Какое-то время я смотрела в ту сторону, куда он ушел. Вокруг вновь незаметно образовалась атмосфера спокойствия и безмятежности, которую дополняли звуки ветра и птиц. А я думала о том, что теперь все действительно будет в порядке. У всех нас. Внезапно завибрировавший телефон, возвестивший о новом сообщении, вернул меня в реальность. Нахмурившись, я открыла письмо и пробежала текст глазами, бормоча себе под нос: — Уважаемая мисс Эвердин… рады сообщить, что Вы зачислены… в Колумбийский университет… ждем Вас в 2021 году… — Колумбия, — прошептала я потрясенно, — глазам не верю… поступила… Я закрыла сообщение и со странно екнувшим сердцем поднялась с травы и, кинув последний взгляд на серое надгробие могилы отца, мысленно попрощалась. Далее, с глубоким вздохом отпуская все свои мысли, я повернулась к нему спиной и зашагала прочь, постепенно ускоряя шаг, и вскоре переходя на бег. Налетевший вдруг сильный встречный ветер растрепал мои волосы, выбив все пряди из моей косы. Я резким движением стянула надоевшую резинку. Все равно прическа уже испорчена. Прохладные потоки воздуха тут же разбросали теперь свободные пряди по плечам, уводя их за спину и запутывая, но мне было не до этого. Внутри меня плескалось уютное море из радости, облегчения и спокойствия, а на губах расцвела солнечная улыбка. Ноги несли меня к одному дому. Не моему, но такому же родному и близкому мне. К дому, где всегда так чудесно пахло свежими булочками и корицей. И вот… я взбежала на залитое вечерним солнцем крыльцо, и уже занесла руку над дверью, чтобы постучать, но не успела. Дверь распахнулась у меня перед самым носом, и на меня удивленно уставились два глаза цветом так похожие на зеленый хвойный лес в период октября. — Китнисс, — счастливая улыбка озарила его лицо. Надо же, а я раньше не замечала, что у него есть веснушки. Еле заметные, и до одури милые. — Пит, — выдохнула я, с бешено колотящимся сердцем сделав шаг ему навстречу, и в следующее мгновение чуть не утонула в его объятиях. Со времени нашей с ним разлуки пролетели считанные дни, но я прижималась к нему и целовала так, словно не видела его долгие годы, и старалась теперь наверстать упущенное. Я вдыхала давно ставший для меня особенным аромат корицы, спрятавшийся в его пшеничных волосах, и вдруг поняла, что… счастлива. Полностью и бесповоротно счастлива. Выпутавшись из его объятий, я молча показала ему письмо из Колумбии, наблюдая, как его лицо стремительно менялось в эмоциях: от недоумения и осознавания до полнейшего восторга. С радостными криками: «Мы едем в Колумбию!» он, подняв меня, закружил по крыльцу, а я смеялась, ощущая внутри себя невероятную легкость. Оказавшись на ногах, я подарила ему долгий поцелуй, наполнив его всей безграничной любовью, что чувствовала к нему. — Пит… ты останешься со мной? — спросила я, подсознательно уже зная ответ на свой вопрос. И все равно я отчаянно хотела услышать это от него. Его голос, полный доброты, нежности и тепла, обволакивал меня подобно мягкому пледу в прохладный осенний вечер. Защищал меня. — Всегда, — прошептал Пит мне на ухо, зарывшись носом в мои темные волосы. Все, чего я когда-либо хотела, теперь было здесь, со мной. Он и этот день. Здесь и сейчас. А большего… мне и не нужно.