My Life Symphony

I am color blind Coffee black and egg white Pull me out from inside Я не различаю цветов. Кофе – черный, яйцо – белое. Вытащи меня из моей скорлупы. Counting Crows – Colorblind

Солнце уже давно зашло, и воздух наполнили своим ласковым теплом бархатно-синие сумерки. Я смахивала непрошеные слезинки, все норовившие пролиться, и подпортить мне этим макияж, пока шла от железнодорожной станции в направлении общежития. Нет, я не стремилась вернуться в нашу с Джо комнату. Мне… нужно было что-то другое. Вернее, кто-то другой. Десять минут спустя я уже нервно стучала в светло-коричневую дверь, повторяя про себя, что я не боюсь, больше нет. Когда-нибудь мне нужно будет остановиться и перестать бегать от этого. В конце концов я же не какая-нибудь трусиха… – Китнисс? Я не заметила, как дверь открылась, и мягкий голос вырвал меня из потока собственных мыслей. – С тобой все в порядке? Ничего не случилось? Кусая губу, и не говоря ни слова, я шагнула ему навстречу, и обняла, прижавшись щекой к его щеке. На какое-то мгновение мы застыли в объятиях друг друга во внезапно образовавшейся уютной тишине, которую нарушало лишь мое прерывистое дыхание. – Китнисс, – его шепот отзывался во мне крошечными электрическими разрядами, точечно жалящими все мое тело. Чуть отстранившись, я заглянула в бездонную зелень его глаз, смотревших на меня с беспокойством. Его губы были напряжены, а брови приподняты. – Ты нужен мне, – сказала я тихо, осторожно беря его лицо в свои ладони и не отводя от него взгляда. – Сейчас, Пит. В его глазах читалась растерянность. – Ты уверена? Я сделала глубокий вдох, и сказала на одном дыхании: – Да. Пит медленно привлек меня к себе, положив теплую ладонь мне на затылок, и зарылся пальцами в мои растрепанные волосы, все еще пахнущие весенним ветром. Его губы накрыли мои, даря долгий, сладкий поцелуй. С легким щелчком за нами закрылась дверь, погрузив нас в полумрак комнаты, освещаемой только тонким, бледным светом восходящей луны, пробивавшимся сквозь оконное стекло. Я даже не заметила, как мы вошли сюда. Поцелуи Пита действовали на меня не хуже наркотика, задурманивая мне голову, и заставляя мои губы пылать. Тепло его тела распаляло, пробиралось под мою кожу, воспламеняя вены и одаривая нестерпимым голодом, который, зарождаясь в центре моего живота, падал куда-то вниз огненными потоками. Мои руки юркнули под его футболку, плавно скользя вверх и вниз по соблазнительным изгибам спины, бедер и торса, ощущая, как его тело дрожит под моими прикосновениями. Я сгорала от смущения и неловкости. Но не могла перестать. Не могла остановиться. Как и он. Его пальцы исследовали меня, выжигая петляющие огненно-ледяные дорожки в местах, которых они касались. Прервавшись на секунду, Пит потянул меня за руку, увлекая за собой на так кстати не заправленную кровать. Я опустилась на простыни, ощущая под ладонями прохладу ткани, и резко вздохнула, когда Пит, придвинувшись ближе ко мне, оставил россыпь легких, обжигающих поцелуев на моих ключицах, шее и рядом с ухом, и, наконец, невесомо коснулся моих губ, вовлекая в чувственный поцелуй. Попутно мы избавляли друг друга от мешавшейся и от того раздражавшей верхней одежды, продолжая плавить кожу своих тел в нежных ласках, доводивших нас практически до эйфории. Пит бережно опустил меня вниз на подушки, расстегивая слегка дрожащими пальцами мои джинсы. Чувствуя, что это может затянуться надолго, я помогла ему справиться с молнией, и освободилась из плена плотной синей ткани, отбросив штаны куда-то в сторону. Касаясь его губ легкими поцелуями и опаляя их жарким дыханием, я нетерпеливо потянула вниз резинку его пижамных брюк, и теперь пришла его очередь помогать мне. Наконец, вся наша одежда была небрежно свалена в разных углах, а мы были полностью обнажены друг перед другом. Он навис надо мной, а я, ощущая его приятную тяжесть, прижалась к нему всем телом, отчаянно целуя и требуя большего. – Китнисс, – выдохнул Пит мне в волосы, прервав поцелуи, и вызвав у меня легкий стон разочарования, – нам нужна защита. Подавив тяжкий вздох, я покорно кивнула, жадно ловя взглядом каждое его движение. Приподнявшись на локтях, он вытянул руку, нащупывая на прикроватном столике маленькую шелестящую упаковку. В пожиравшем меня страшном смущении я краем глаза наблюдала, как Пит разрывает упаковку и надевает презерватив. Затем он вернулся ко мне и, когда его глаза, неспешно изучая линии моего лица, изгиба шеи и ключиц, спустились ниже, я вдруг почувствовала, что лицо и все мое тело буквально горят под его открытым взглядом, которым он прошелся по мне, захватывая каждый миллиметр моей обнаженной кожи. В какой-то момент мне даже захотелось скрестить руки на груди, хотелось оказаться в непроницаемом коконе, закрыться… Но мягкие прикосновения его рук заставили меня передумать. Пит обращался со мной крайне осторожно, как с хрупкой драгоценностью, словно боясь, что я вот-вот исчезну, как в одном из его ночных кошмаров. – Ты… точно готова? – тихо спросил он, целуя меня в уголок губ. В голосе прозвучало сильное волнение. – Да, – прошептала я, судорожно вздохнув, и прикрывая глаза, снова ощутив шелк его губ на своих. Медленные поцелуи растапливали мою неуверенность и постепенно прогоняли навязчивый страх. Мое тело немного расслабилось, готовясь к тому, к чему, казалось, я уже была готова. Следующее, что я почувствовала – нестерпимый, тесный жар… там. Затем напряжение и сильное давление. А потом… боль. Сначала резкую, затем – тянущую. Пытаясь стерпеть ее, я крепко зажмурилась. Из-под закрытых глаз потекли невольные слезы, скатываясь вниз, почти затекая мне в уши, и теряясь где-то в спутанных волосах. Горячие, они быстро высыхали на моей пылающей коже, приятно холодя ее. – Тебе больно? – его обеспокоенный голос волнами выхватывал меня из глубин моих ощущений, в которые я зарылась почти что с головой. – Не молчи, прошу тебя… Я прерывисто вздохнула, подавляя ненужный мне сейчас всхлип. – Больно, – прошептала я. – Прости… Я ощутила, как теплые губы Пита накрыли мои в нежном поцелуе. Пальцами он аккуратно вытер подсохшие мокрые дорожки, продолжая покрывать легкими поцелуями все мое лицо. Я не удержалась от улыбки сквозь слезы. – Поговори со мной, пожалуйста, – прошептал Пит мне на ухо, щекоча горячим дыханием мою щеку. – Что мне сказать? – Все, что чувствуешь или думаешь. Я вгляделась в его темные, почти черные в сумраке глаза, и осторожно провела указательным пальцем по кончику его носа, а затем – по губам, очерчивая их. – А нам обязательно говорить? Пит ласково улыбнулся, целуя мои пальцы. – Нет, если ты не хочешь. – Я хочу совсем не этого… Обвив руками его шею, я притянула его к себе, вновь вовлекая в поцелуй. Огонь, поначалу утихший до размеров маленьких тлеющих угольков, начал разгораться с новой силой. Я снова почувствовала его жар… внутри. Он неторопливо двигался во мне, душил, пожирал меня без остатка. Снова пришла боль. Но на этот раз она была легкой, даже приятной. Поцелуи становились все глубже и раскованнее, они отвлекали, давая мне долгожданный шанс наслаждаться процессом. Движения все ускорялись, руки Пита начали ощутимо дрожать, дыхание сбивалось, а мышцы тела сильно напряглись из-за быстрого ритма. Между мгновениями, которые казались почти бесконечными, его пальцы спустились вниз, туда и начали массировать пульсирующую нежную кожу, постепенно наращивая темп. Это буквально разрывало меня на части, учащало мое и без того частое дыхание. Сердце при этом скакало исступленно, не хуже призового коня на скачках, вызывая в мозгу самые разные эмоции, которые вдруг слились в одно целое, ясно представившись мне в виде ярко-белого блуждающего огонька, ведущего меня на самую вершину, откуда мне уже не спуститься. Мысленно я поймала этот огонек, мерцавший ярче самых ярких звезд на небе, и удерживала до тех пор, пока он, достигнув самого пика, не взорвался в моем теле снопами слепящих искр фейерверков, раскрашивая ощущения в расплавленные яркие цвета, и вырывая у нас из груди одновременные громкие стоны истинного удовольствия. Нехотя выпутавшись из клубка жарких объятий, мы лежали друг напротив друга, нарушая оглушительную тишину тяжелым дыханием, в беспорядочном ворохе из разноцветных тканей простыней и одеяла, напоминавшем теперь разворошенное птичье гнездо. Мы все еще горели, постепенно угасая, тлея, словно все еще теплые угольки костра под утро. Усталость наваливалась на меня, но сон не спешил стучаться в дверь моего подсознания, топчась в нерешительности на пороге. Мы смотрели друг другу в глаза, утопая в их бездонных глубинах, и ловя теплые выдохи из наших полуоткрытых, занемевших губ. Наши пальцы соприкасались самыми кончиками, оставляя на подушечках приятное тающее тепло. Я все еще ощущала тихую боль, которая пульсировала в низу живота в виде сгустка, сжавшегося до размеров маленького лунного блика, дрожавшего на наших руках. В голове не было никаких мыслей, только этот момент, только Пит и я, лежавшие в каких-то жалких пяти сантиметрах друг от друга. Я отдала бы все, только чтобы заморозить, запомнить навсегда это мгновение, где были влажные пряди светлых волос Пита, небрежно спадавшие на его лоб, эти мягкие губы, чуть припухшие от бесконечных поцелуев, эти кажущиеся бездонными глаза, расслабленные, но четкие линии бровей, и наши соприкасавшиеся руки… На моих губах появилась блаженная улыбка, а глаза и все тело, наконец, начали отдаваться чарам прекрасного Морфея. Прежде чем окончательно раствориться в сладком сне, я почувствовала, как Пит накрывает одеялом нас обоих, и привлекает меня ближе к себе, согревая теплом своих объятий, и нежно целуя в макушку. Пряный аромат корицы, без которого я теперь не могла представить свою жизнь, обволакивал меня, утягивая в паутину беспробудного сна. *** Примечание: звучит вальс Johannes Brahms – Waltz Op. 39 No. 15

You leave me open when you hit me No one can hear me, then you hurt me Ты открываешь меня, когда наносишь мне удар. Меня никто не слышит, и ты делаешь мне больно. Sky Ferreira – Downhill Lullaby

Яркий свет свечей в изящных хрустальных люстрах над моей головой на миг ослепил меня, заставив недовольно сощуриться. С быстро стучавшим в бессознательной тревоге сердцем я оглянулась, гадая, где же все-таки нахожусь. Вокруг меня кружились в танце красиво разодетые парочки: дамы в пышных платьях и с ажурными черными масками на лицах, и мужчины во фраках с лицами, так же закрытыми черными масками. Тут и там виднелись факиры в нарядах кричащих расцветок, сновали немыслимо гибкие акробаты, развлекавшие публику своими затейливыми номерами. Все утопало в неторопливых звуках вальса, лившихся отовсюду, и сливавшихся воедино с неприятно ярким блеском золота, которым были отделаны стены, арки, колонны и огромные зеркала, достававшие почти до самых потолков. Сами же потолки, расписанные красочными библейскими сюжетами, были очень высокими и терялись где-то в полутьме наверху. Очевидно, это был бал-маскарад в каком-то старинном замке примерно 17-18 века. Одно непонятно: что я здесь вообще забыла?.. Музыка вдруг замедлилась, и через мгновение совсем стихла. Элегантно одетые мужчины выстроились в ровный горизонтальный ряд, встав по одну сторону зала. Женщины сделали то же, но в зеркальном порядке. Я же застыла на месте в растерянности, не понимая, что вообще происходит. – Китнисс! Манеры! – вдруг прошипела мне на ухо девушка в золотистом парике и такого же цвета пышном платье, рьяно обмахиваясь огромным пушистым веером наподобие опахала. Хоть из-под цветных перьев веера я видела только ее голубые глаза, обрамленные длинными розовыми ресницами, но ее голос мне отдаленно кого-то напомнил. Кого-то такого же очень яркого и любящего, когда соблюдают этикет. – Но я же еще ничего не сказала даже, – возмутилась я, но девушка снова шикнула на меня и со словами: «Сейчас кавалеры приглашают дам» подтолкнула в спину, вынуждая меня сделать шаг вперед. Музыка вдруг заиграла снова. Парень во фраке и в черной с золотом маске волка, стоявший напротив меня, поклонился и вытянул руку, приглашая потанцевать с ним. Со странно екнувшим сердцем я вложила свою руку в его холодную ладонь, и он закружил меня по танцполу, взметая вверх подол пышной юбки моего кроваво-красного бального платья. Одна его рука покоилась на моей талии, второй он, словно в железных клещах, сжимал мою ладонь. Я поморщилась от боли, сжав губы до размеров ниточек, и попыталась вырвать руку, но все было тщетно. Сдавив мои пальцы до характерного хруста так, что я даже вскрикнула, парень приблизил свое лицо ближе ко мне, едва касаясь своими губами моей щеки, и обжег кожу ледяным холодом дыхания. Я вздрогнула от охватившей меня паники, а его рука притянула меня за талию ближе к себе. – Попалась, птичка. Теперь не сбежишь. От звуков этого голоса сердце пропустило два удара, и забилось так сильно, что стало нестерпимо больно. Пробирающий до самых костей холод и сжигающий страх – вот два составляющих смертоносного яда, вдруг заструившегося в тот момент по моим венам. Тяжело, прерывисто дыша, я смотрела в его светло-зеленые глаза, которые медленно окрашивались в багряные цвета. Его бледные губы растянулись в безумной улыбке, обнажая звериный оскал. Одними губами я прошептала: «Марвел», а он улыбнулся еще шире. Зрачки его глаз менялись, становясь все больше похожими на волчьи, и вселяли в меня все больший первобытный страх. – Правильно, девочка. Я – Марвел, твой большой серый волк. А ты… убила меня. И теперь ты – моя. Навсегда… Его ледяные губы коснулись моих, усиливая нажим, заставляя меня подчиниться. Я пыталась сопротивляться, но он душил меня в своей мертвой хватке, и кусал мои губы до крови. Красные капли смешивались с солью моих слез, хлынувших из глаз, подобно внезапному ливню. Моих всхлипов никто вокруг не слышал, хотя я громко умоляла его перестать. Марвел, проведя красным от крови языком по нижней губе, наклонился к моей шее и без предупреждения вонзил острые зубы в нежную плоть, все больше, все глубже вгрызаясь в нее, и раздирая ее на мелкие куски. Мои отчаянные, булькающие крики утонули в вальсе, зазвучавшем с новой силой. Вокруг нас продолжали кружиться в красивом танце счастливые пары, но я их уже не видела. Перед открытыми, остекленевшими глазами сверкали золотые искры, а блики света от пламени тысяч свечей переливались, дрожа на рваных краях раны на моей шее, делая сочившуюся из нее ярко-красную кровь еще ярче. Капли, падавшие на паркет, вспыхивали в огне подобно оранжево-алому закату, и вместе с затихающими ударами моего отравленного сердца тихо угасали под непрекращающуюся музыку вальса. ***

This love is a life back from the dead Эта любовь – жизнь, восставшая из смерти. Taylor Swift – This Love

– Китнисс! В полутьме, висевшей легким занавесом вокруг, я не сразу поняла, что дикие крики, которые я слышала, принадлежали мне. Опутанная простыней, словно рыболовной сетью, я с трудом села в постели, неровно дыша и чувствуя, как дыхание буквально отдается саднящей болью во всем горле. Пальцы машинально потянулись к шее, но их тут же перехватили чьи-то руки, укрывая их своим теплом. Я подняла голову, и моментально утонула в темной лесной зелени, на дне которой плескалось отчетливое волнение. – Кошмар приснился? – спросил Пит, нежно поглаживая пальцами тыльные стороны моих ладоней. Я молча кивнула. Страх все еще сидел внутри, липкой паутиной обматывая мои внутренности и скручивая их в тугой жгут. Но Пит… помогал мне постепенно изгнать его с позором восвояси. – Мне тоже снятся. Сможешь рассказать? – Смогу, – я облизала пересохшие губы, пытаясь совладать с собой. – Я была на каком-то старинном балу, помню, что играл… вальс, кажется. Я танцевала. С волком. И у волка было лицо Марвела. – Надо же… А он… говорил что-нибудь? – Говорил, что он – мой серый волк, и раз уж я его убила, то теперь принадлежу ему, – я крепко зажмурилась, прогоняя яркий образ волчьего лица Марвела с его окровавленными клыками и его безумной улыбкой. – Это было… слишком осязаемо. Я буквально чувствовала ту кошмарную боль, когда он раздирал мое горло в клочья… Пит привлек меня к себе, заключая в объятия, в которых я сейчас так нуждалась. Прижавшись лбом к его шее, я вдыхала исходившую от белой ткани его футболки сладкую корицу, которая обняла меня невесомой вуалью, успокаивая мои поврежденные донельзя нервы. – Ты сказал, что тебе тоже снятся кошмары, – прошептала я, слушая, как его сердце отбивает свой размеренный ритм. – Ты тоже его видишь? – Да, – ответил Пит, помедлив минуту. – С самого слушания мне снится, как он обвиняет меня в его смерти. А потом… – Что потом? – Потом… мой рот забивается кучей таблеток, и я давлюсь ими, задыхаюсь и… умираю в агонии. Прямо как он в суде. Ощутив, как его сердце забилось чуть быстрее, я прижалась ближе к нему, словно пытаясь этим сказать, что все позади, и все будет хорошо. Но так ли это на самом деле?.. – Ты мне не говорил об этом раньше. – Ну, ты ведь мне тоже не все рассказываешь, – сказал Пит с легкой грустью в голосе. – У нас подходящий момент для откровений, – ответила я, подумав, что тему разговора нужно поменять. – Кстати, прошлая ночь была… – тут я совсем растерялась, чувствуя, что в прямом смысле горю от стыда, и не могу выдавить из себя ни единого верного слова. – Великолепной, – сказал за меня Пит с нежной улыбкой. – Правда? Мне показалось… ну… у тебя опыта явно больше, чем у меня… – Вот об этом не волнуйся. Для опыта у нас впереди еще много ночей. У меня вырвался невольный вздох облегчения. Что ж, кажется, все было не настолько плохо, и это меня обнадеживало. По крайней мере, Пит от меня никуда не сбежал, а это уже кое-что значит. Хотя… куда он сбежит? Это же его комната… Тут мой взгляд наткнулся на блокнот для эскизов и карандаш с ластиком, лежавшие на краю кровати. – Ты все время, пока я спала, рисовал? – Ну, не все время. Где-то последние часа полтора. Кстати, уже скоро будет рассвет. Во мне зародилось почти что детское любопытство, а в глазах заплясали блестящие искорки. – Покажешь? Пит немного замешкался, но все же взял в руки блокнот и передал его мне. – Только… не сердись, хорошо? – Почему я должна сердиться? – недоуменно спросила я, хмурясь. – Сначала открой. Со смешанными чувствами я послушно открыла блокнот. На первом рисунке была зарисовка закатного неба в пастельных оранжевых и голубых оттенках. Все еще яркие лучи уже заходящего солнца, прячась за деревянным пирсом, разрисовывали в нежные розоватые тона спокойную гладь морской воды и белоснежный песчаный пляж. И только насыщенная изумрудная зелень деревьев почти у самой кромки берега разбавляла все это очарование резким контрастом. Еле оторвавшись от этой картины, которая захватила все мое внимание, я перевернула страницу и издала невольный вздох удивления. Это же… – Пит, это… я? Он медлил с ответом целую минуту, не меньше, прежде чем сказать: – Да. Я бегло просмотрела остальные страницы. На всех рисунках… была я. Мне показалось любопытным, что в глазах Пита я выглядела несколько иначе, чем в отражении в зеркале: черты лица были более нежными, даже немного детскими; волосы, то распущенные, невесомыми волнами ниспадавшие мне на плечи, то заплетенные в тяжелые косы, выглядели настолько мягкими, что при взгляде на них у меня в голове ярким неоном вспыхивало слово «шелк». Мой взгляд переместился на губы, которые смотрелись настолько желанно и чувственно, что пальцами я неосознанно коснулась собственных губ, пытаясь понять, так ли это. А глаза… в них горело неукротимое пламя. Причем, на каждом рисунке, не важно, в каком образе, в красках или в черно-белом цвете меня изобразил Пит. Мой взгляд источал дикость, необузданность, неподчинение. Он прожигал насквозь. На меня смотрел огонь во плоти. Огненная Китнисс. Голос Пита, прозвучавший как-то отдаленно, вернул меня с небес на землю. – Если помнишь, когда-то я обещал тебе их показать. Мы тогда только начинали дружить и, если честно… я боялся. Боялся твоих слов, твоей реакции, – Пит избегал смотреть мне в глаза, и рассматривал собственные серые шорты, делая вид, что они ему крайне интересны. – Кого я обманываю? Я и сейчас боюсь… вдруг ты возненавидишь меня? Назовешь это одержимостью?.. – Пит, – я осторожно приподняла пальцами его лицо за подбородок, все-таки заставив посмотреть на меня, – прекрати, я бы никогда не назвала эту красоту одержимостью. Твои работы потрясающие. Они… слишком совершенны, чтобы быть правдой. В темной зелени глаз Пита мелькнуло сомнение. – Ты, правда, так считаешь? – Да, я так считаю – твердо сказала я. – Знаешь, что поразительно? Прошло уже немало времени, а ты все не перестаешь удивлять меня. Ты полон сюрпризов, Пит. И все же… я бы хотела спросить, если можно. – Можно. О чем? – Почему на всех твоих рисунках в моих глазах огонь? Пит растерянно улыбнулся, взъерошивая свои волосы, и еще больше растрепав их. – Думал, ты не заметишь. Раньше я как-то над этим вообще не задумывался, но сейчас, кажется, начинаю понимать. Мой любимый цвет – оранжевый, ты ведь помнишь? – дождавшись моего утвердительного кивка, он продолжил: – помимо закатов я также люблю огонь. Его цвета… завораживают, в них хочется раствориться без остатка, а пламя… гипнотизирует и, вместе с тем, своим расплавленным теплом располагает к себе. Я доверяю огню. Знаю, странно звучит, но это так. И ты… всегда ассоциировалась у меня именно с пламенем. В тебе та же энергия, дарящая силу и саму жизнь. Ты – искра, которая разожгла во мне желание жить. Я смотрела на него во все глаза, не в состоянии вымолвить хоть что-нибудь. В лицо бросилась яркая краска, а на губах появилась смущенная улыбка. – Так мне еще в любви не признавались. – Есть, с чем сравнить? – прищурился Пит, лукаво улыбнувшись. Вместо ответа я театрально закатила глаза и легонько щелкнула его по носу со словами: – Не распаляй зря пламя, Мелларк. Иначе рискуешь сгореть в нем дотла. В ответ Пит придвинулся ближе, подарив мне нежный и долгий поцелуй. – Я уже горю, Китнисс Эвердин. Давно. Необратимо. И это чувство я бы никогда и ни за что не променял. Даже на все сокровища мира. – Пит, ты… бесподобен. Я уже говорила, что люблю тебя? – улыбнулась я. – Смотри-ка, – заметив, что комната наполняется еле заметным бледным светом, я, завернувшись в простыню, за руку увлекла Пита к окну. – Рассвет. Стоя у окна, мы молча наблюдали, как несмелые лучи рассветного солнца начинают украшать бледно-голубое небо розовыми и оранжевыми красками самых теплых оттенков. Если прислушаться, то можно было услышать, как тонкие струны наших душ тихо пели, вторя тем прекрасным образам, что стояли перед нашими восхищенными глазами. – Китнисс, – тихий голос Пита подобно заливистой сойке прозвенел в безмолвной тишине, однако, ничуть не нарушив ее и не лишив умиротворения. – Я буду шафером. – Финник тебя нашел все-таки, – широко улыбнулась я. – До сих пор не можешь поверить? – Для меня это слишком… странно – осознавать, что мы в каком-то смысле уже не дети, а свадьба для меня всегда была событием только для взрослых, понимаешь? – Понимаю, – задумчиво сказала я. – Не думаю, что когда-нибудь мы будем по-настоящему взрослыми. Мой внутренний ребенок отчаянно протестует и не хочет становится выросшим занудой, который не умеет веселиться. – С такими мыслями ты точно никогда не вырастешь, – тихо ответил Пит. – Впрочем, как и я. Я посмотрела на задумчивое лицо Пита, залюбовавшись им, и мысленно решила, что навсегда сохраню своего внутреннего ребенка и никогда не разучусь улыбаться каждой мелочи в моей жизни, даже самой маленькой и, на первый взгляд, незначительной. Ведь именно эти мелочи и делают нас счастливыми. Яркое голубое небо за окном, на котором сияло рассветное солнце, рассеивая мягкий свет, освещало наши умиротворенные лица, и словно возвещало о начале чего-то нового, прекрасного. Я смотрела на рассвет и верила, что после череды взлетов и падений нас теперь будет ждать только хорошее.