Помрачение сознания

Нельзя сказать, что на Рождество мы совсем не разговариваем. Например, за завтраком я прошу предать соль, и Джастин подает мне перец. Я говорю: «Я просил соль», на что Солнышко отвечает: «В самом деле?» и сует мне горчицу. Приятный разговор, проникнутый духом Рождества. Я не слишком чувствителен к чужим эмоциям, но дураком я тоже никогда не был, однако упрямо делаю вид, что ничего не замечаю. Уверен, Солнышко напряженно обдумывает, что нам с ним делать в Рождественскую ночь. Его гребанное благородство не позволит ему уйти к друзьям и бросить меня встречать Рождество в одиночестве, хотя я сам, несомненно, так и сделал бы. И сомневаюсь, что он захочет знакомить меня со своей компанией. Однако, по всей очевидности, еще меньше ему хочется встречать Рождество дома вдвоем со мной. Это слишком по-домашнему. Правильнее даже сказать, по-семейному. В конце концов, еще остается клуб… Я ровным счетом ничего не имею против клубов – мне там нравится, но атмосфера клуба геев не очень-то здорово сочетается с Рождеством, каким его любит Солнышко. В углу студии, за диваном, стоит коробка с рождественскими украшениями, но ничего не повешено. Мне неловко думать, что своим появлением я умудрился испортить Джастину все праздничное настроение. Ладно, чуть-чуть неловко. Самую малость. Мы старательно друг друга игнорируем. Обедаем невнятным чаем и таким же невнятным салатом с тунцом. К ужину я все-таки решаю, что игру в молчанку пора завязывать – она мне и так слишком действует на нервы. — Рождественская утка с яблоками у нас в программе предусмотрена? Джастин поднимает голову от книги. — Никаких яблок. Про утку я уже и не говорю. На ужин остался только соевый соус. — Отлично, - киваю. – Я могу принести стаканы, мы его разопьем. Или я могу пригласить тебя в ресторан. О, такой взгляд я знаю. Это Солнышко обдумывает, как поделикатнее осведомиться, в своем ли я уме. — Сегодня все же Рождество, - напоминаю я. Он медлит пару секунд, а потом кивает, встает и уходит к себе одеваться. Гуманистические аргументы, если использовать их не слишком часто, весьма и весьма действенны. Я не скажу, что Нью-Йорк – идеальное местообитание для каждого. Если вам нравятся города, где есть шанс снять номер над тихой улочкой, на которой всю ночь будет шуметь стайка проституток неопределенного пола, или нарваться на грабителя, который назовется Эндрю Ллойд Уэббером, или получить пиццу на дом через пять минут после заказа при том, что скорая помощь доезжает до места не раньше, чем через три четверти часа – то Нью-Йорк вам понравится. Мне лично нравится. У него есть и еще один плюс – здесь нет проблем найти приличное место для ужина, даже если ты заказываешь столик в семь вечера двадцать четвертого декабря. Так что, откопав засыпанную снегом машину, которую я взял напрокат в аэропорту, и с трудом выкарабкавшись из проулков на более-менее расчищенные улицы – уже через полтора часа мы сидим с Солнышком в ресторане. Думаю, вас не удивит, если я скажу, что мы все так же продолжаем играть в молчанку. Но на официанта-то никто из нас не зол, так что Солнышко заказывает лангет, а я фаршированного карпа в винном соусе. — И проверьте, пожалуйста, чтобы в соус не положили сахара. У меня аллергия на сахар. Если я его съем и сдохну в обеденном зале вашего ресторана, это вам не улучшит репутации. Официант уверяет, что сахара и близко не будет рядом с моей рыбой, а Джастин хмыкает, и, стоит нам остаться вдвоем, замечает: — Сахар – это углеводы. На них в принципе не бывает аллергии! — Да мне плевать, - отмахиваюсь я, - главное, чтобы официант об этом не знал. — В винный соус вообще не кладут сахар! — Сахар кладут везде. Джастин качает головой. — Тебе обязательно это делать? Я абсолютно уверен, что он сейчас не о сахаре и не о соусе меня спрашивает. — Да. Мой ответ тоже относится к совсем другим вещам. * Это хороший клуб. Мне нравится планировка, мне нравится интерьер, мне нравится музыка. Полагаю, что бэк-румы мне тоже понравились бы, но я туда не иду. Фактически я лишь изучаю внимательно бар, да и то со стаканом глинтвейна – мне еще вести машину назад, а разбиться вместе с Джастином на скользкой дороге в Рожественскую ночь, возможно, романтично, но я никогда такую романтику не ценил. Клуб не так полон, как я ожидал, учитывая, что сегодня праздник. С другой стороны, возможно, Рождество – это то время, которое все предпочитают проводить в несколько более интимной обстановке. То есть, меня-то вполне устраивает интимность бэк-рума, но возможно… на Рождество это должен быть низкий широкий диван или татами у камина, в собственном доме, в полумраке, вдвоем… Тривиальная картина до тошноты, но тут ничего не поделаешь. Солнышко клеит парней на танцполе, и не то, чтобы у меня не было никакого желания вмешаться, но я все же понимаю, что сейчас не лучшее время проверять границы его привязанности (если, бл@дь, она еще есть). Впрочем, если отвлечься от всего – Солнышко в окружении явно увлеченных парней выглядит шикарно. Можно сразу отправлять на обложку соответствующего журнала. А если побольше пуговиц расстегнуть на рубашке – можно и на разворот рассчитывать. Давай, Солнышко, оближи того парня справа и выйдет отличная рекламная фотосессия для молодого художника. Бл@дь, у меня в голове реклама уже прописалась, а все остальное там только уголок где-то снимает. У клубов свое обаяние… Полуобнаженных тел, запаха пыли, сигарет и одеколона, извивающихся змеиных движений, ритма, который тянет тебя непонятно куда, ну и местной «фармакологии», которая обещает непонятно что. Я не верю, что это развращает. Ты – тот, кто ты есть, и если ты позволил всему этому подменить свою личность, то о тебе и жалеть-то не стоит. Это все тот же естественный отбор. Когда-то он производился ударами дубиной по голове, теперь клубными тусовками. Глядя, как Джастин умудряется походя привлекать и отшивать ведущихся на него геев, я думаю, что Солнышко естественный отбор прошел достойно. Запишу это себе в заслуги, на всякий случай, только не знаю это произошло благодаря моему влиянию или вопреки. — Нужна выпивка или компания? Я лениво оборачиваюсь к подсевшему рядом парню. Типичное «party animal». Явственно показывает всем желающим, что а) дел у него никаких, а времени хоть отбавляй, и б) он не гордый и не оскорбится, если за ним поухаживать. Не самый спокойный или безопасный вариант, знаю точно – сам таким был. — Ни того, ни другого. — Жаль, - пожимает он плечами и, проследив направление моего взгляда, спрашивает: - Который из них твой? - Блондин. Мой нежеланный собеседник поднимает брови, но ничего не говорит. Однако я все же отставляю глинтвейн, встаю, подхожу к Джастину, отодвигая танцующих, и кладу ладонь ему на талию. Его кожа влажная и горячая. Он хорош, чертовски хорош. Но был бы еще лучше, если бы на его лице не застыло это отчаянно-потерянное выражение. Я думаю, именно такое было у него и приманило меня в ту самую первую ночь на темной улице под фонарем. Хотя, честно говоря, я не слишком хорошо помню. Это была ночь, когда у меня родился сын и когда я встретил Джастина, а я мало что из нее помню… Никто не обещал, что дискотечная «фармакология» - это только плюсы. Джастин распахивает глаза, ощутив мое прикосновение, и поднимает на меня взгляд, в котором в равных пропорциях намешана тоска и безысходность. Я, бл@дь, многое бы отдал, чтобы они исчезли. Но, к сожалению… к сожалению, я не раз видел такие взгляды в том числе и из зеркала, и чужая помощь тут не прокатит. Вместо этого я подтягиваю Джастина ближе. Его тело в моих руках… гибкое и тонкое, и послушное… как когда-то. — Потанцуешь со мной? Интимный шепот на ухо в клубах не прокатывает, так что я почти кричу. Джастин отстраняется, смотрит на меня и говорит: — Брайан… Поехали домой… Солнышко мое, ты сам-то понял, что сказал?