Помрачение сознания

Дега сказал, что «Духовность – это свет, а свет – это цвет. Вот и все». Насчет второй части утверждения никаких возражений быть не может. Свет действительно имеет цвет. Бесстыжая маджента отражается на поверхности влажной от пота кожи полуголых тел, окрашивая их в свой цвет. Это один из тех случаев, когда красный не выглядит теплым. Маджента - она яркая до рези в глазах, и холодна как лед. Циановый цвет следующей вспышки наполняет все окружающее ярчайшим синим оттенком, который, в отличие от ультрафиолетового освещения клубных туалетов, иногда кое-кому даже идет. О кислотно-желтом такого не скажешь. На данный момент я, пожалуй, еще не видел ни одного человека, которому шел бы кислотный цвет. Я машинально выдерживаю ритм, прикрыв глаза, но разноцветные вспышки все равно пробираются под веки, так же как музыка просачивается, по-моему, прямо в подкорковые участки головного мозга. Какой цвет из этого неонового CMYK¹ больше всего подходит мне сейчас? Наверное, мертвенный циан. Свет имеет цвет. С духовностью тут, конечно, сложнее. Моя темнота сомкнутых век наполнена вспышками, грохотом… прикосновениями чужих рук, бедер, губ… Не то, чтобы этого невозможно было избежать. Можно подать себя так, что на танцполе руки с тобой распускать не станут. Только сегодня мне этого не хочется. Почему – это понятно. Это «почему» сидит у бара, и его взгляд я просто чувствую на себе. Я зол на Брайана, и я пытаюсь (опять!) что-то ему доказать. Только всегда, когда я, пытаясь что-то доказать, делал то, что мне не хотелось – это плохо заканчивалось. Я знаю и все равно не могу остановиться. Так что причины злиться на самого себя у меня тоже есть. Однако злость моя замешана на безразличии. Мне все равно, кто меня сейчас касается. Мне все равно, какими взглядами на меня смотрят. На душе на редкость погано и тоскливо. И еще меня переполняет жалость к себе. Ну, и не только. Мне не хочется уже причинять Брайану боли. Страдать самому, кстати, хочется ничуть не больше. Я не понимаю, почему мы опять друг друга мучаем. На талию мне ложиться знакомая рука. Даже так, с закрытыми глазами, я узнаю сразу же. Я помню его руки, его запах, его тепло, дыхание его шепота. На секунду мне буквально разрывает горло горьким комом сдавленных слез. Я открываю глаза, ловлю его взгляд и говорю: — Давай уедем. «Забери меня отсюда» - это то, что подразумевается. И Брайан, конечно, именно так и делает. Взятая напрокат машина, чуть ли не лендровер, хищно блестит черной краской. Она очень в духе Брайана, и совершенно не в духе Нью-Йорка, который, как всякий мегаполис, предпочитает «смарты». Улицы пустынны. Те, кто собирался праздновать вне дома, еще никуда не возвращаются, а те, кто оставался в семейном кругу, сейчас как раз режут гуся. Мы не разговариваем, и даже радио выключено. В салоне тихо. Писк смс-ки заставляет меня вздрогнуть. — Это от Эммета, - говорю я, прочитав. – Поздравления с Рождеством. — А… - безучастно откликается Брайан, глядя перед собой. – Ты слышал про его свадьбу с этим… Джоном? — В сентябре, да, - киваю я. Меня пригласили два месяца назад, и я не собирался ехать, чтобы не встречаться с Брайаном. — Только он не Джон, и даже не Джош, а Джошуа. — Ему не нравится имя Джош? – уточняет Брайан. — Эммету не нравится, - поясняю я. — Он рехнулся. Они и года не встречаются. Меня подмывает сказать, что, блин, не каждому надо пять гребанных лет и гребанный взрыв, чтобы разобраться в своих чувствах, но я не могу. Брайан посмеется, но мне все же это кажется слишком жестоким. Вместо этого я пожимаю плечами. — Эммет говорит, что они были знакомы еще в древнем Вавилоне, когда он сам был рабом, а Джошуа - каким-то наместником. — И что… Джошуа? — Ну, он сам-то ничего такого не помнит, но не исключает, что Эммет прав. Брайан качает головой, но молчит, и я этому рад. Меня нервируют презрительные комментарии Брайана о других парах. Просто «о парах». Не «других». Мы - не пара. Половина улиц перекрыта, потому что уборочная техника давно не справляется, и снег доходит выше колен. Зима потихоньку пеленает и парализует город. Брайан не слишком хорошо знает дорогу, так что мы плутаем по темному городу в два раза дольше, чем могли бы. Я встречаю Рождество в чужой машине с человеком, который не родной мне, не мой друг, не мой любовник. Даже от случайного парня с танцпола для одноразового секса я получил бы в эту ночь больше – ну, собственно, как минимум, секс. Хотя я и запретил себе такие связи после переезда Нью-Йорк, только это не меняет главного факта: — Это худшее Рождество в моей жизни. Брайан бросает на меня быстрый взгляд искоса. А, может, и мимо меня, в окно. Мне кажется, мистер Кинни уже давно не представляет, куда мы едем. Так что у нас есть реальный шанс заблудиться окончательно, и, учитывая все обстоятельства, нас, вероятно, заклюют пингвины. Дергать водителя бесполезно, и я просто уговариваю себя смириться, что рождественскую полночь я встречу в салоне автомобиля. — Интересно, у кого-нибудь вообще было Рождество хуже? — Эммет как-то рассказывал, что в древнем Вавилоне на Рождество его четвертовали, - сообщает мне Брайан, не отрывая взгляда от дороги. По его тону невозможно понять, шутит он или нет. — Я имел в виду в этой жизни. — Ах, в этой? Ну, тогда, да, у тебя хуже всех. Когда мистер Кинни впадает в свою ипостась «Пошли Мне Сил, Господи, Какие Все Кругом Дураки», он начинает говорить своим «особым голосом», и все его согласие тут же превращается в жуткое несогласие. Вот и сейчас, у меня жар приливает к ушам, и от одной его фразы я себя чувствую несмышленышем. Брайан останавливается на перекрестке, там идет ремонт, и дорожный патрульный пропускает машины с перерывами. Рука Брайан лежит на рычаге передач, белея в полумраке. — Джастин. Я машинально поворачиваюсь, а Брайан вдруг кладет мне ладонь на щеку, мягко тянет к себе и целует. Осторожно, скорее нежно, чем страстно, мягко. Совсем не похоже на того себя, какого он обычно старается продемонстрировать. Я отвечаю на поцелуй, просто потому, что не успеваю опомниться. А еще потому, что у Брайана сухие, теплые, ласковые губы. Резкий свисток заставляет меня отпрянуть. Брайан тихо улыбается. — С Рождеством, Солнышко, - говорит он, включает передачу и едет мимо полицейского, который весело крутит пальцем у виска. * Учитывая, как рано мы легли, неудивительно, что просыпаюсь я тоже рано. По меркам Рождества, конечно. Брайан крепко спит, зябко завернувшись в алое одеяло. Я оставляю ему записку на кухне и ухожу за продуктами. Внизу обнаруживается парень с псом. Пса зовут Фолш. Как зовут его хозяина, я до сих пор не вспомнил. В свое оправдание могу сказать, что парень пса зовет Фолшем постоянно, а вот чтобы пес звал его по имени, я ни разу не слышал. Втроем мы кое-как сдвигаем заваленную снегом дверь. Я, с трудом, глубоко проваливаясь, выбираюсь на улицу. Ни одной машины из припаркованных в нашем дворе больше трех дней не видно, они превратились в настоящие сугробы. Их очертания еще чуть-чуть напоминают машину, но не думаю, что это надолго. Снег продолжает падать крупными хлопьями. Небо давит низкими сизыми облаками. В магазине - ни души. Мой взгляд падает на гель для душа в виде Микки-Мауса. Такой же стоит у меня на полке дома и пахнет кокосом. Этому, правда, изящной петлей навернули на шею кусок новогодней гирлянды. Хорошо, хоть не подвесили. Я достаю мобильник и набираю номер. Мне есть, кого поздравить с Рождеством, и извиниться заодно. Когда мы только познакомились, и Брайан был для меня буквально богом, меня очень удивляла его дружба с Майклом. Они мне казались настолько разными и неподходящими друг другу, что я просто диву давался, что они проторчали рядом более трех месяцев кряду. Я горжусь лишь тем, что и в семнадцать мне хватило если не ума, то чуткости понять, насколько для них обоих это важно. Теперь, когда я намного лучше знаю и одного, и второго, то вспоминаю Джанни Родари и его сказку: «Я знал одного мальчика... Но это был не один мальчик, а семеро»… и соответственно, «все семь мальчиков - это один и тот же мальчик»². Так и у них двоих: Брайан и Майкл просто проявляют по-разному одни и те же черты. Это сложно объяснить, но это так. Думаю, поэтому они так хорошо ладят. Ну, а если мне возразят, что они совершенно не похожи, то я могу заметить, что шанхайские, европейские и американские мальчики Родари, на первый взгляд, тоже похожи не были и даже думали на разных языках. Зато смеялись на одном. Майкл долго не берет трубку, но, наконец, все же отвечает, не то сонно, не то задумчиво. Мы быстро проскакиваем неловкий момент с моими извинениями. Наверное, он все же чувствует себя виноватым. — Как вы там? – скованно спрашивает Майкл. — Да, в общем... никак. Желания врать у меня нет. Идей особых тоже. — Майкл, зачем вы это сделали? Это не идет никому на пользу, и еще неизвестно, кому причиняет больше боли. Из трубки слышен тяжелый вздох. — Джастин, не знаю насчет тебя, а он так и застрял в том подвешенном состоянии. — Я должен проникнуться и снова влюбиться в него? – сухо спрашиваю я, кидая в корзинку коробку овсянки. — Причем здесь это? Вы были ужасной парой. Просто пришло время положить этому конец. Я застываю с пакетом молока в руках. — Вас многое связывало в прошлом, и тебе не нужно объяснять, каким может быть Брайан. И ты… ты всегда прощал его. Но при этом, не знаю уж, как тебе это удавалось, ты никогда не выглядел униженным… Джастин, мы все тебе когда-то были близки, а Брайан ближе всех… Просто объясни ему, что же произошло. Он имеет право знать, верно? — Верно, - еле слышно отзываюсь я и нажимаю «отбой». Упаковка ветчины выскальзывает из моих рук, и я умудряюсь порезаться об острый край. Машинально сую палец в рот. У света есть цвет. У цвета есть вкус. У красного он металлический. ~~~ 1 Четырёхцветная автотипия (CMYK: Cyan, Magenta, Yellow, Key color) — схема формирования цвета, используемая прежде всего в полиграфии для стандартной триадной печати. Схема CMYK (Циан, Маджента, Желтый, Контур (черный)), как правило, обладает сравнительно небольшим цветовым охватом. 2 Имеется в виду сказка "Один и Семеро" из цикла "Сказки по телефону"