Помрачение сознания

В квартире у Джастина отопление наконец заработало в полную силу, так что сегодня я просыпаюсь на своем диване не от утреннего холода, а от солнца, бьющего мне прямо в глаза. Сам хозяин квартиры, разумеется, еще беспробудно спит. Я успеваю устроить на скорую руку завтрак, и уже только запах кофе притягивает на кухню лохматое и на редкость сонное Солнышко, которое бормочет мне что-то малоразборчивое. Джастину всегда требовалось некоторое время утром, чтобы прийти в себя. Пока он ковыряет ложкой в хлопьях, залитых молоком, я почти в открытую рассматриваю его. Очень светлые волосы торчат во все стороны, и челка кажется совсем белой, будто выгоревшей. Джастин сонно жмурится, забавно хмуря брови, но вздернутый нос все так же задорно и любопытно торчит вверх. Он похож на того мальчишку, которого я встретил семь лет назад, в достаточной степени, чтобы я не мог воспринимать его по-другому. Вообще-то я подозреваю, что буду воспринимать его «мальчишкой» даже когда ему будет лет сорок. Если, конечно, мы дотянем до этого времени. С другой стороны, я, как ни странно, не забываю, что передо мной молодой мужчина. Собственно, Джастин всегда был взрослее своих лет. Взрослее достаточно, чтобы легко вписываться в компании, где все старше его на пару десятков лет. Достаточно, чтобы я чувствовал себя с ним гораздо уютнее, чем мог бы с любым другим партнером настолько младше меня. Он не просит снисхождения к своему возрасту, он способен прощать и принимать, как не могут многие гораздо старше его – это я знаю точно. Ну, и еще нас устраивает одинаковое времяпрепровождение, что тоже немало. Ему нравятся клубы, а я определенно с большим удовольствием слушаю рассказы о живописи и художниках, чем об изготовлении экологически чистых автомобилей. Джастин, не отрывая глаз от своего завтрака, вдруг начинает тереть нос, и я усмехаюсь. Солнышко все так же умудряется чувствовать мой взгляд. Джастин поднимает голову: — Ты чего? Я отрицательно качаю головой – ну, не признаваться же, что я его рассматриваю, да еще и подбираю мысленные комплименты. У Джастина нос и так смотрит вверх. Хотя тут уж ничего не поделаешь. Мы умудряемся посмотреть какой-то черно-белый классический фильм и ни разу не поцапаться за все утро. Не знаю, хороший ли это знак. Обычно-то мы успевали поссориться за день раз двести и помириться за ночь раз триста. С другой стороны, учитывая, как сейчас мы начали наше общение… спокойное утро – это совсем немало. Три дня назад, например, Джастина трясло от злости при одном взгляде на меня… Не то, чтобы у него не было причин, конечно. Думаю, объявись он сразу после нашего разрыва – я бы его сначала придушил, а уже потом стал бы выяснять, что же случилось. Мы с Джастином иногда слишком похожи. После обеда в какой-то забегаловке, где, тем не менее, подают достаточно приличные овощи на гриле, Джастин тащит меня на новогодний базар в квартале от дома. В том районе сильная община выходцев из Восточной Европы, успевает просветить меня по дороге Джастин, так что мы смотрим на допотопные карусели из пони, неприлично откормленных и пушистых, вдыхаем запах глинтвейна и вафель и отказываемся от предложений попросить обезьянку достать нам «шар судьбы». Я, кстати, вовсе не жалуюсь. Мы покупаем плоские горячие вафли с шоколадом и съедаем. Ну, вернее, Солнышко их съедает, а я отпускаю шуточки по поводу его любви к сладкому. Он хохочет и жмется ко мне так близко, что тыкается мокрым и холодным носом в щеку. В ответ на это я просто обязан сообщить, что, во-первых, он, очевидно, собака, а во-вторых, полностью здоров, за что получаю довольно чувствительный, хоть и смягченный пальто, тычок под ребра. Джастин просто обязан покормить пони, и купить кулек жевательного мармелада. Я сворачиваю из длинной липкой сладкой полоски нечто напоминающее член и после непродолжительной борьбы заталкиваю это Джастину в рот. Солнышко вроде как отбивается, но любовь к сладкому побеждает. Однако я пресекаю всякие его попытки отплатить мне той же монетой. Поймите меня правильно – против члена во рту я ничего не имею, а вот сладкий липкий вязкий мармелад мне не нравится. Наконец, Джастин оставляет попытки, однако не успеваю я отойти на пару шагов по направлению к основному скоплению народа, как получаю удар снежком в шею и полную горсть снега за шиворот. Я готов признать, что у Солнышка есть причины на меня злиться, но это не повод вымещать эмоции на кашемировом пальто! В общем, он не оставляет мне иного выбора, как повалить его в ближайший сугроб. Однако Джастин не такой хрупкий, каким кажется, так что через мгновенье я оказываюсь рядом с ним в том же сугробе, где мы основательно валяем друг друга в холодном белом месиве, прежде чем мне все же удается подмять Солнышко под себя и накормить снегом. Мы выпили один стакан глинтвейна на двоих, и это явно не он так ударил нам в головы, что мы не можем оторваться друг от друга, а потом устраиваем кросс по пересеченной местности, промерзнув до костей, и прибываем домой оба мокрыми насквозь, так что победителя и проигравшего нашей снежной войны хрен определишь… И явно не от глинтвейна я пьян настолько, что притискиваю Джастина ко всем стенам по очереди. И не паршивая пара глотков псевдо-алкоголя заставляют его отвечать мне. И не поэтому мы стаскиваем друг с друга одежду и вваливаемся в комнату, не переставая целоваться. Поцелуи с ним сладкие и носят отчетливый привкус мармелада. Не такой уж он и гадкий, этот вкус. Не помню, как мы оказываемся на диване в гостиной, не помню даже, насколько далеко мы умудряемся зайти, но в какой-то момент резкий дребезжащий звонок телефона заставляет нас буквально отдернуться друг от друга. Джастин смотрит на меня дурными глазами, неосознанно облизывая покрасневшие губы. Мне было бы достаточно сейчас одного единственного его, пусть самого малозаметного, движения навстречу, ко мне, чтобы решиться, послать все к черту и продолжить. Но он его не делает. Напротив, чуть отклоняется назад, проводит рукой по волосам и, обойдя меня по широкой дуге, берет телефон. - Алло... А, Гил, привет... Какие негативы?.. "Homo erectus"? Да... Нет, акрил - это... Твою ж мать. * Утро следующего дня вообще ни на что не похоже. Он шарахается от меня всякий раз, когда есть риск случайно коснуться друг друга. Он не смотрит на меня и постоянно роняет что-то, стоит мне на него взглянуть. Я не стану врать, что это совсем не забавно, но постепенно его состояние начинает действовать мне на нервы. Когда я ловлю себя на том, что вот-вот тряхану его за плечи и напомню, что мы с ним, бл@дь, занимались кое-чем и поинтереснее, чем просто поцелуи, то понимаю, что, пожалуй, у меня есть дела в городе. — Хорошо, - Джастин даже не пытается скрыть облегчение в голосе. – Хорошо. Возьми запасные ключи. Так я и делаю, опуская небольшую связку с безвкусным брелком себе в карман пальто. Я пользуюсь случаем и захожу в магазин фарфора, который шлет мне каталоги, и покупаю наконец чайно-кофейный сервиз из костяного фарфора с рисунком в виде кораллов. Две с половиной тысячи долларов достаточно для того, чтобы с одной стороны он не был дешевкой, а с другой им можно было пользоваться. Не уверен, правда, что он подойдет для лофта, но купленный дом тоже никуда не делся. Когда я возвращаюсь, Солнышка нет, зато на кухне обнаруживается практически раздетый Уолт. — Джастину пришлось отвезти картины в выставочный зал – мама решила открыть экспозицию на три дня раньше, - говорит он. – А я жду, пока за мной приедет Спиро – моя машина сегодня не завелась. Сигарету хочешь? Я отрицательно качаю головой и закуриваю свою. Уолт улыбается. — Фитосигареты? — Я бросаю курить после того, как у меня нашли рак. — О, - тянет он, - я отойду – тебе не стоит дышать дымом. Он присаживается на подоконник, простыня чуть не падает, а натурщик ее подхватывает весьма лениво. — Джастин – милый мальчик, - внезапно говорит Уолт, как будто это должно произвести на меня впечатление. Я пожимаю плечами и киваю. Мне не нравится такое определение, но, скорее всего, это был комплимент. — Мы не очень-то охотно принимаем кого-нибудь в компанию… не только потому, что мы – снобы… Хотя мы, конечно, снобы. Еще потому, что мальчиков с амбициями в Нью-Йорке много, а успеха добиваются единицы. Я знаю точно, я последние лет двадцать позировал каждому, кто мнил бы себя художником, во всем Большом Яблоке и в ближних пригородах, - он затягивается и выпускает дым. – Но Джастин хорошо вписался. В это я верю. Джастин всегда хорошо вписывается. — И у него будет успех. — Я знаю, - пожимаю плечами. Это не предмет сомневаться. Мне не нужно ни верить, ни надеяться на это. Мне даже в живописи разбираться не нужно. Я просто знаю. Это еще один доллар в копилку наших с ним отношений – в ряде вопросов нам не нужны никакие доказательства, мы просто не сомневаемся друг в друге. Было несколько ситуаций, когда меня это здорово поддерживало. Надеюсь, мне тоже удавалось его поддержать – хотя обычно я в этом не специалист. — Не облажайся с ним. Еще раз. Приплыли. Я затягиваюсь последний раз и давлю окурок в пепельнице. — Джастин рассказывал?.. — Кое-что, - уклончиво отвечает Уолт, прикуривая следующую сигарету от окурка. – Не слишком много… а мы не привыкли расспрашивать. Это Нью-Йорк. Мы не любопытны. Насчет «не слишком много» я ему не верю, но в остальном не удивлен. Я мог бы догадаться и раньше. — Просто никто из нас не хочет, чтобы Джастин страдал. Опять, - продолжает Уолт. — Пока что на каждое мое слово он ощетинивается и так профессионально плюется ядом, что я даже горжусь. — Брайан, не надо его слушать. Джастин - художник, - он откидывает назад волосы и смотрит на меня. – Моя мать – владелица небольшой картинной галереи, и я с детства рос в окружении художников. Они смотрят на мир совсем не так, как обычные люди, как ты, как я. Они даже видят окружающий мир не так. Где ты видишь сюжет, художник видит картинку, где ты видишь происшествие, художник видит цвет. Элайса похоронила мать полгода назад и рассказывала, что стоя рядом с гробом в церкви, машинально искала изменения колорита, которые смерть должна была вызвать на коже. И этого мало – она еще и была недовольна тем, что эти изменения запаздывали! Они ненормальные. Никогда не слушай, что говорит художник, надо смотреть, что он рисует… И если тебе повезет… вот тогда ты поймешь… Может он и прав. Хотя я в этом не уверен. Но в любом случае, у меня нет желания продолжать этот разговор. — Почему ты этим занимаешься? – спрашиваю я и поясняю в ответ на вопросительный взгляд. – Ну, обычно считается, что позируют, чтобы по-быстрому срубить денег и заплатить за учебу в колледже… — Колледж?.. – улыбается Уолт. Не знаю, понял он, что я пытаюсь сменить тему, или нет, но переключается без проблем. – Я закончил колледж. У меня степень искусствоведа. — Так почему?.. — Почему?.. Потому что я с ума схожу по живописи… с детства. Потому что я готов на все, чтобы иметь к ней отношение. И потому что, увы, я сам напрочь лишен таланта. Я знаю о живописи больше, чем многие и многие художники, но творить я не могу. Вот поэтому я и выбрал такой способ… войти в эту компанию. Ну и еще я слегка эксгибиционист. — Ну это-то понятно, - замечаю я вполголоса. — Да неужели? — Бл@дь, парень, - не выдерживаю я, - Джастин закончил тебя рисовать уже два с лишним часа назад – а ты до сих пор не оделся… И кстати, если хочешь, чтобы я смотрел тебе в глаза, когда с тобой говорю – запахни слегка простыню. Я все равно уже все посмотрел. И, кстати, я был совсем не против. Он смеется, но и в самом деле запахивается чуть плотнее. * Уолт уходит еще примерно через полчаса. В квартире скапливаются сумерки, и видимый из окна студии снег кажется еще плотнее. Я размышляю пару минут над тем, что сказал натурщик, а потом достаю прислоненную к стене папку с рисунками Джастина и начинаю их перебирать. Я не так много знаю о живописи. То есть, конечно, я знаю больше чем до встречи с Солнышком – совсем уж дураком рядом с этой малявкой выглядеть никогда не хотелось. Но я определенно не чувствую так ни живопись, ни художников, как тот же Уолт. Мне это и не надо. Мне хватает того, что я знаю одного конкретного художника и его живопись. И мне нравится. И нравится видеть себя на его рисунках… Думаю, поэтому я и запал на Джастина в свое время. Меня привлекает красота. Я не имею в виду, что он красив, как фотомодель – давайте смотреть правде в глаза: нос у него очень курносый. Но зато он обладает даром создавать красоту – а это куда важнее. Я пересматриваю все рисунки за последние два года от тех своих изображений мягким углем, которые я хорошо помню, и до последнего с алым фоном. Мне, кстати, нравится, хотя слегка напоминает «Саломею». Я не чувствую живопись и не знаю психологии художников. Учитывая, как все получилось, я не уверен даже, могу ли сказать, что знаю Джастина. Но укладывая папку назад, я очень надеюсь, что все понял правильно.