Помрачение сознания

У Элайсы собирается тусовка не только художников, но и всех, кто относит себя к богеме, так что я без особого беспокойства оставляю Брайана среди гостей. Он всегда хорошо вписывается в вечеринки, а уж в богемную среду, по меньшей мере, лучше всех остальных моих бой-френдов. И действительно, Мариса и Роберто уже завели с мистером Кинни какой-то оживленный диалог. Брайан улыбается, но взгляд его рассеянно блуждает по комнате. На секунду мы встречаемся глазами, и меня будто что-то толкает в сердце. Я поспешно отворачиваюсь. Каждое жизненное пространство обычно имеет свою специфику. Другое дело, что части людей хватает нескольких часов, чтобы перестроить окружающее под себя, а некоторые умудряются и после многих лет не оставить ни одного личного отпечатка. Строго говоря, не думаю, что лофт Элайсы носит какой-то личный отпечаток в том смысле, в каком его обычно понимают. Зато везде, безусловно, лежит отпечаток профессиональный: я бывал здесь наверное сотню раз, но так, кстати, ни разу и не увидел кровати или шкафа. Думаю, что где-то в жизни Элайсы они все же существуют, но, тем не менее, я их не видел. Все пространство оккупировано картинами, мольбертами, станками. О разбросанных красках, палитрах, холстах и прочем я уже и не говорю. С другой стороны, я полагаю, что ничего более личного, чем живопись, для Элайсы просто не существует. Я по обыкновению потихоньку обхожу выставленные работы, чтобы оценить, что она нарисовала нового, а еще часть работ возвращается с выставок, часть из частных коллекций: у Элайсы есть привычка переписывать готовые вещи. Не знаю, как именно хозяева картин относятся к ее привычке создавать авторские копии, но еще Мунк¹ говорил, что картина – не кирпич, и владелец покупает лишь право заботиться о ней, не более того. Поэтому художники и берут с покупателей столько денег – иначе заботиться было бы неинтересно. Я прекрасно обхожусь мольбертом или даже этюдником², а Элайса предпочитает станки. Ничего удивительного тут нет – станок в сложенном виде имеет высоту под три с половиной метра, а раскладывается еще в два раза выше. Элайса действительно любит масштабные вещи. Работать над ними, на мой взгляд, неудобно и, если живопись вообще подразумевает легкость, то масштабная живопись – каторжный труд, и это не говоря уже о совершенно другом распределении пропорций. Мне нравится создавать более интимные вещи. Не те, которые замахиваются на мироздание… да-да, и космогония меня тоже никогда не привлекала. Элайсе нравятся мифы и галактики… Я смотрю на установленную в станке работу, на которую наложена крупноячеистая сетка. — Это для чего? — М? – отзывается Элайса. – Это этюд к панно. — А сколько оно будет в натуральную величину? — Около пятидесяти квадратных метров, если заказчик не передумает. Присвистываю. — Я бы рехнулся. Элайса смеется. — Такая живопись как анальный секс, Джастин. Чтобы получать кайф, этим надо заниматься регулярно. Дело не только в самой работе – такой заказ означает, что художнику придется выпасть из обоймы аукционов и выставок не меньше, чем на год. Мало кто может себе это позволить. Не говоря уже о том, готов ли морально заказчик к тому, что получит. Элайса весьма вольно обращается с чужими пожеланиями. Во всяком случае, мы еле успели отговорить ее год назад, и детский центр все же не получил изображения Кастора и Поллукса в возможно верной, но весьма откровенной трактовке. — Джастин, у меня тут наметилась выставка… - вдруг говорит Элайса, затягиваясь сигаретой. - А ты знаешь, что масштабные картины плохо смотрятся рядом – они друг друга подавляют. У тебя не найдется чего-нибудь выставить, чтобы разбить? Ты, в общем, неплохо подходишь по гамме и по размеру. — Да, - торопливо отвечаю я, удивленно глядя на нее, - да, конечно. Я определенно что-нибудь найду. Обязательно. Она кивает. Я действительно ценю такие знаки внимания. Однако, полагаю, в первую очередь, это действительно больше связано с цветовой гаммой и размером, а не с ее отношением ко мне. Элайса ничего не любит больше живописи. Хотя с другой стороны, в ее последней Галактической Фантасмагории, если присмотреться, лицо Уолта повторено не менее семи раз, и это вряд ли связано лишь с тем, что он лучший натурщик в Нью-Йорке. Как и то, что для своей серии легендарных Любовников Элайса рисовала с Уолта и Париса, и Елену. Постепенно народ расходится и, как в каждую нашу встречу, остаются только художники, ну и те, кому как Брайану, не повезло прийти с художником. И Мэтт. Мы рассаживаемся на полу в импровизированный круг, я устраиваюсь рядом с Брайаном и даже машинально тянусь к его руке, но вовремя спохватываюсь и отдергиваю пальцы. Мы говорим об искусстве и о сексе. Возможно, кого-то удивит логика, но я не могу ее объяснить – просто об искусстве и о сексе мы вообще говорим чаще всего. — Она говорит, что рисует цветы, - перемывает Элайса кости какой-то попавшей ей на язык художнице, - но на самом деле все видят, что это вагины. Вам не кажется, что натуралка, рисующая женские киски в натуральную величину – это странно? Роберто и Мариса оживленно обсуждают, кто из них ниже пал – Роберто, выставляющийся на академической выставке, или Мариса, пославшая картины в аукционный зал – и в итоге приходят в выводу, что Чакки Мистресс уж точно полный бездарь и халтурщик. Так уж заведено, что когда встречаются двое художников – они начинают ругать третьего. — Был на выставке Люка… он говорил, что целый месяц на Ибице только и делал, что писал эти картины, - замечает Гилберт со своим мягким прононсом. – Судя по результату – лучше бы он весь месяц кого-нибудь трахал. — Думаешь, там результат был бы лучше? – спрашивает своего партнера Питер. — Определенно: чем больше он тратил бы времени на это дело, тем меньше его оставалось бы на живопись. — Я позировал пару раз Люку… - замечает прикуривающий от зажигалки Мэтта Уолт, - каждый раз после этого носил ортопедический воротник. Хотя никто не переплюнет Элайсу. Ты довела меня до воспаления мышц, заставляя позировать по колено в озере прошлой осенью. — А Тициан спустил на натурщика свору собак, чтобы написать Актеона, - пожимает плечами художница. – Тебе еще повезло. — Я делал рисунок с натурщика из академии, - говорит Спиро, - «Летящего Гения» - он должен был стоять на колонне на одной ноге. Ушел всего на полчаса, а его и след простыл… Спиро – наш признанный неудачник, что очень странно, потому что публику его фовистические работы веселят. Мелинда, поэтесса, которая сидит рядом со своим парнем вся в дыму от его сигары, говорит что-то о любви с первого взгляда, встряхивая высветленными кудрями. Если бы мне хотелось нарисовать ангела – я, пожалуй, взял бы на эту роль именно Мелинду с ее слегка раскосыми глазами и высокими скулами. Возможно, когда-нибудь я так и сделаю. - Я верю в любовь на всю жизнь, - пожимает плечами Питер, - но не с первого взгляда. Это обычно – просто вспышка, влечение, страсть… Любви требуется время и общение. - Точно, - подтверждает Элайса, - взять, например, Мэтта. Мы познакомились – я сбила его машиной – и это чувство, которое я ощутила с первого взгляда, оно не было еще любовью. Вот позже, когда он подал на меня иск в двадцать тысяч, я поняла, что начинаю влюбляться. - Ты мне их, кстати, до сих пор не выплатила, - замечает Мэтт, заботливо подливая Уолту вина. - Ты заработал на продаже моих картин во много раз больше. Мэтт кивает, признавая этот факт. — Ты слышала, что критик из «Times» написал на твою работу, которую на этом аукционе обозвали «Ангел»? – переводит разговор Гилберт. – Он полстатьи посвятил «невинности, сквозящей в каждом изгибе светящегося белоснежного тела». А когда Брумберг выставлял ее как «Люцифера» два месяца назад, тот же критик написал о «похоти и тьме в глазах». Он даже не заметил, что это одна и та же картина. — А что там на самом деле было? – небрежно спрашивает Брайан, отпивая из своего стакана. — Да ничего. Там вообще не было сюжета – просто хотелось еще раз нарисовать член Уолта, - отвечает Элайса, не задумываясь. – И кстати об этом… Она замолкает и достает сигарету – как и Уолт Элайса курит почти непрерывно – глядя на сидящего рядом натурщика. Тот улыбается. — Мы собираемся пожениться с Элайсой. Тридцать первого декабря. Ждем вас всех. У нашей компании вырывается звук, который можно засчитать и за радость, и за досаду. Я уверен, что дату выбрала Элайса. Тридцать первое декабря неудобно абсолютно никому. — Ваш первый год вам запомнится надолго, - смеется Мариса. — Наш первый год не будет похож на ваш с Роберто, - парирует Элайса. – Мы умнее. — О, детка, наш с Марисой первый год вообще никто не переплюнет, - замечает, растягивая слова Роберто. — Ты выбил мне два зуба стулом. — Да, но ты до этого пырнула меня ножом! — И ты всю жизнь об этом припоминаешь! Я даже не удивлен. Гилберт, сидящий рядом с Брайаном, закуривает, и Уолт, который вроде поглощен разговором с Мэттом, тут же замечает: — Гил, Брайан не курит. Я бросаю взгляд искоса и успеваю заметить, что Брайан собирается что-то сказать, но замолкает. Гилберт кивает. — Я пересяду. Питер, пока его партнер меняется с ним местами, хмурится. — Видишь? Тебе тоже пора бросать. — Обязательно, - морщится тот. – Но, увы, жвачка горит очень плохо. — А пластырь чадит и воняет, - смеется Уолт. — А кассеты вообще не приклеиваются, - подхватывает Элайса. — Ерунда, - перебивает Спиро, - лучший способ бросить курить – совершить ритуальный танец ночью, а потом искупаться в поту шести молодых мужчин. — Я этим занимался много лет каждый субботний вечер, - качает головой Брайан. – Не помогает. Теперь внимание собрания перешло к нему. Отлично. — Ты не женат? – спрашивает Мариса, глядя на Брайана очень внимательно. — Это закономерность, - улыбается Брайан, - в каждой компании последним женится тот, кто первым занимался сексом на троих. — В составе двое мужчин и одна женщина или две женщины и один мужчина? – с неподдельным интересом включается Роберто. — Трое мужчин, - объясняет Брайан. Он все такой же позер. — Чем займемся? – перебивает Элайса. – Время детское. — Поехали в Плазу, - предлагает Уолт. – Потанцуем. — Ты видел, какая метель? Ехать сейчас куда-то – это легче застрелиться, - качает головой Мэтт. — Еще один блиц? – негромко говорит Спиро. — О, нет, - морщится Уолт, который все еще одет в одну простыню. – У меня и так до сих пор спина ноет. — Я впишу в брачный контракт, сколько ты обязан будешь позировать, - предупреждает Элайса и переводит взгляд на Мэтта. — Нет, - твердо отвечает тот, - я с тобой развелся как раз потому, что ты заставляла меня позировать перед гостями. Элайса морщится, а Мэтт добавляет: — День, когда в разгар вечеринки пришли мои родители, стоил мне трех лет жизни. Она только отмахивается. Учитывая, что отец Мэтта священник, полагаю, Элайса и до того случая не слишком высоко котировалась в качестве невестки. — Брайан? – спрашивает она. — Я? Он поднимает брови и, черт-возьми-но-это-так, смотрит на меня. Я поспешно делаю вид, что безумно увлечен пятнами краски на ламинате. — Ты. Заодно посмотрим, не растерял ли Джастин навык. Мне не следовало показывать им свои изображения Брайана. Правда, могу сказать в свое оправдание, что тогда у меня были более радужные видения нашего с ним совместного будущего. Тогда я верил, что у нас вообще может быть какое-то совместное будущее. — Я – пас, - слышу я со стороны свой собственный голос. — Спасибо, что поделился, но скажи, сейчас всем важно это знать? Брайан тихо улыбается, а мне очень хочется заехать ему по носу и посильнее. Чтоб до радужных искр из глаз. — Я не участвую. — Можешь, не соревнуясь, показать нам мастер-класс, - раздраженно бросает Элайса, доставая новые листы бумаги. Брайан раздевается за ширмой, выходит и садится на помост, беззастенчиво демонстрируя себя. И я не смотрю. Не смотрю. Не смотрю. Не смотрю… Элайса беззвучно аплодирует и в ответ на укоризненный взгляд Мэтта пожимает плечами. — Что? Я еще не держу в руках кисточку, - и правда, кисти еще лежат в растворителе, - и следовательно, пока что женщина – а не художник. На самом деле, - теперь она смотрит на Брайана, - будь у меня лишняя Y-хромосома, я бы тебя трахнула. Брайан смеется. — Ну, это бы мы еще посмотрели. Он красивый. Настолько, что у меня когда-то дыхание перехватывало от одного взгляда. К сожалению, он и сейчас действует на меня так же. Уолт «выставляет» Брайана в позу и даже слегка прикрывает драпировкой. Весьма целомудренно. Элайса достает песочные часы, а я встаю к своему мольберту, и Брайан смотрит теперь только на меня. Это… нервирует, но более чем ожидаемо. В конце концов, он, конечно, имеет склонность к эксгибиционизму, но, черт возьми, мы оба знаем, для кого это представление. Часы переворачиваются, песок резво падает из одной чаши в другую. Время пошло. Я выдавливаю красную краску на палитру, беру пигмент пальцем и провожу через белый лист пульсирующую алым широкую полосу. * Уолт говорит, что время вышло, и я отступаю от мольберта. Руки у меня вымазаны краской. Голова болит так, что хочется закрыть глаза и уснуть прямо тут. Тем не менее, я все же смотрю на соседние мольберты. Как ни странно, но мне нравится двухмерное наивно-примитивное изображение Спиро, где человеческая плоть розовая, фон зеленый, драпировка синяя. Никаких полутонов. - Джастин, - шепчет рядом Элайса, и я перевожу взгляд на собственный рисунок. Алый фон буквально выпрыгивает с листа и грозит выцарапать зрителю глаза. Изображенное тело, оно белое, очень-очень белое, и заезжающие на него красные разводы… Такое впечатление, что он вымазан кровью. — Я просто хотел попробовать силуэтный рисунок, - начинаю я лихорадочно бормотать. – Знаешь, когда рисуется только фон, а само изображение остается не закрашенным… Умолкаю. Дело не в технике. Это не гениальное произведение, но для пятнадцатиминутного эскиза вполне неплохо. Не думаю, кстати, что Брайан сам что-то заметит – возможно, ему даже понравится, как и Мэтту – а вот Элайса и остальные видят. Такова специфика – художники могут сколько угодно поливать друг друга грязью, но у нас есть общность, и тут никуда не денешься. Мы видим то, на что другие не обращают внимания. Мы видим цвета. По-настоящему. Мы видим энергию линий. Меня чуть ли не тошнит от этого вибрирующего красного цвета и от взглядов остальных, так что я смываюсь в ванную под предлогом помыть руки. Мэтт открывает мне дверь, я включаю воду и беру мыло. Мне действительно почти дурно от таких эмоций, выпрыгнувших на картину. Вода с моих рук течет алая, и если тут нужны сравнения для описания цвета, то самое банальное вполне подойдет. * У моего дома Брайан паркует машину в чем-то, больше всего напоминающем снежную яму, и мы проходим пешком пару кварталов до круглосуточного продуктового супермаркета. Наш треп по дороге не претендует на философичность или глубокую психологию, но он вполне дружеский, и веселый, и теплый. И я должен признать, что рад не только тому, что я иду в ночной магазин не один, но и тому, что со мной рядом именно Брайан. — Элайса – это ведь та художница, о которой ты все болтал еще тогда? - вдруг говорит он. – Я вспомнил, когда увидел ее картины. Из этой фразы следует сразу несколько выводов – во-первых, Брайан, оказывается, не просто использовал меня вместо радио, но действительно слушал то, что я ему рассказывал о живописи, и в картинных галереях смотрел не только на мою задницу. Во-вторых, для него наши отношения разделились на «тогда» и «сейчас». Для меня, кстати, тоже. — Да, это она. Ей повезло – она из тех, кого признали и критики, и публика. — И это при том, что она, бл@дь, еще жива, - замечает Брайан, и я улыбаюсь. — Спиро недавно просил у нее справку, что он подает надежды как художник. Мы выбираем продукты необычным образом – каждый кладет то, что ему нравится, а второй без споров и дискуссий вытаскивает то, что его не устраивает и заменяет тем, что хочет. Мы всегда так делали. — Какого хрена это надо мужику в сорок с лишним? – спрашивает Брайан и одновременно меняет молоко длительного хранения в корзинке на обычное обезжиренное. — Он собирается жениться, - поясняю я, - а отец невесты считает, что он – несолидный. Грейпфрутовый сок? Ни за что. Меняю на апельсиновый. — Спиро следует быть осторожнее, если невесте меньше восемнадцати, его могут упечь лет этак на двадцать. — Ей пятьдесят четыре. — Тогда это не проблема, - понимающе кивает Брайан Он идеальный продукт клубно-нереального мира, в котором ты можешь склеить девушку и обнаружить у нее в штанах «леденец», ну или наоборот. Брайана почти невозможно удивить странностями человеческого поведения, даже в масштабах Нью-Йорка. И мне… мне это нравится… На пакете яблочного сока наши руки сталкиваются. Брайан его любит, и я это помню. Наши покупки и наша болтовня на обратной дороге, и даже тишина квартиры, когда мы возвращаемся - все так хорошо и правильно, что я, не задумываясь, кратко целую Брайана в губы перед тем, как уйти к себе и шепчу: «Спокойной ночи», и только потом понимаю, что со стороны мое поведение может показаться издевательским. С другой стороны, когда я направляюсь в свою комнату, мой взгляд цепляется за маленькую коробочку искусственного бархата на столике. Я знаю, что это. Я знаю, что там. Если я и издеваюсь над ним – это не игра в одни ворота. В этих вопросах мы с Брайаном всегда друг друга стоили. ~~~ 1. Э́двард Мунк (1863-1944) — норвежский живописец и график, тяготевший к символизму и экспрессионизму. 2. Небольшой ящик прямоугольной формы, как правило из фанеры или дерева, вмещающий в себя различные принадлежности для рисования, живописи и графики, кисти, краски, бумагу, холсты. Этюдники бывают двух видов: настольные и напольные. Принцип открытия: как у чемодана, в одной части отсек для материала, другая часть для картины, снабжена держателем для холста. Этюдник заменяет мольберт в полевых условиях, на пленэре.