Serene serenade

Машина едет вперёд плавно, но быстро. Голова, прислонённая к стеклу, слегка трещит. В салоне тихо, из едва приоткрытого окна машину наполняет запах свежести. Всего два ночи, но в это время уже светло. Деревья и трава за окном мерцают каплями выпавшей росы, а где-то дальше мятный туман плавно выглядывает из-за холмов. Наступает утро, а Тэ нужно забыться. Когда до пункта назначения остаётся каких-то десять километров, начинает идти лёгкий дождь, и Тэхёну нужно бы сосредоточиться, чтобы не заснуть. Он поворачивает голову налево, в сторону водителя. Тело тяжёлое, измотанное бездельем или долгими прогулками, которыми Тэхён спасается последние две недели. Одеревеневшие за молчаливую поездку мышцы почти не слушаются, и только спустя пару минут до парня доходит, что он жутко замёрз. В пижамных штанах и сандалиях и правда холодно, а на плечах кроме футболки только старый серый плед. Шея тоже затекла, но двигаться не хочется. Прикрывая глаза, Тэ думает лишь о том, что такие поездки ему по душе. Реабилитация начинается успешно. Дождь тихий, нежный, и Тэхёну жаль, что недолгий. Чтобы всё же не заснуть, Тэхён цепляется взглядом за бледные пальцы, ласкающие руль. Это не крепкая хватка и не ленивый стиль вождения. Сквозь каждое движение на каждом повороте Тэхёна касается почти невесомая чужая усталость. Слишком интимная, личная, не такая, которую можно выставить напоказ. В сером предрассветном свете пальцы кажутся почти бумажными, девственно-бледными, словно никогда не видевшими тепла и солнца. Пальцы грустны. Запястья, бесчувственно-тонкие, с торчащей непокорной косточкой сустава, оживляются лишь тогда, когда под колёсами машины начинает звучать не асфальт, а громкий в тихое предрассветное время камень. Слышится хлопок, и светлые запястья покидают машину. Деревянные мышцы будто неохотно всё же двигают тело, и Тэхён тоже выходит из прохладной машины. Скоро рассвет, небо над открывшимся взгляду морем словно зефирное. Тэ видит замки, плывущие вдаль, Тэ слышит биение волн о непокорные камни. Белые запястья сжимают бутылку текилы, и в голове Тэхёна загорается воспоминание, как красный язык плавно скользит от кончика большого пальца до указательного, слизывая соль перед шотом. Тогда Юнги ещё улыбался и в движениях белых пальцев не сквозило отчаяние. Тронь — рассыпятся, кажется Тэ, но за три года он удостоверился, что эти руки крепче, чем бумага. Эти руки, наполненные усталостью и желанием напиться, сейчас снова доказывают, что бумага давно бы порвалась от острых углов, которые им подкинула беззаботность друга. Юнги крепче, чем бумага, но сейчас он весь потрескавшийся, словно деталей не хватает. Две недели в Тэгу явно пошли ему на пользу. Две недели назад Юнги просто перестал существовать. Для того, чтобы отстроить себя заново, пришлось потратить целую неделю, травя себе душу и печень текилой. На этот раз и уже навсегда без соли. Соли на раны Тэхёну и Юнги уже насыпали достаточно, спасибо, сдачи не нужно. Хотя, сдачу можно лимонами, да. Лимонным становится воздух, когда стрелки часов на руке Тэ вышагивают очередной час. Три минуты до рассвета. Прихватив плед с собой, Тэхён шагает в сандалиях по камням, от которых на рассвете исходит холод. Земля в предрассветный час самая холодная, но к холоду парень уже привык — хоть босиком шагай, холоднее не будет. Да и Юнги холод нипочём. Огромная черная футболка еле колышется на ветру, а тело изнутри немного греет выпитый алкоголь. Тэ уже почти касается ладонью плеча хёна, когда тот поворачивается к нему и, глядя своими немного ожившими глазами почти с мольбой произносит: — Пойдём плавать? «Вода на рассвете обычно на удивление тёплая», — думает Тэхён. Вместо ответа — короткий кивок. Через пару мгновений — вода над головой и футболка, в темной воде превратившаяся в будто бы полупрозрачный шифон и самые невесомые объятия. Тэ не слышит и не видит, но чувствует, как рядом в воду погружается другое тело, а к пузырькам от собственного прыжка добавляются и чужие. Выныривая, оба сразу же убирают волосы с лица и жадно хватают мокрыми ртами воздух — под водой они были долго, сами не заметив, как хотелось плыть вниз, а не к солнцу. Глаза Юнги почти того же цвета, что и камни на дне: от них тянет усталостью и действительно вековой тоской. Эти глаза с Тэхёном уже три года, но именно в последние две недели оплакивают не совсем одно и то же. Нет, любовь у обоих одинаково не взаимна, но для Юнги все поменялось в тот же вечер, когда Чонгук и Чимин расстались. В ящике Пандоры оставалась одна надежда, и, дав её попробовать, Чимин тут же запер её обратно. Без слов, без невнятных объяснений, всего лишь одним взглядом, режущим не хуже скальпеля. Чимин оказался прекрасным анестезиологом и хирургом — надрез Юнги даже не почувствовал. Жечь начало только тогда, когда грудная клетка была уже вывернута, а сердце, вынутое и обнажённое, наспех засунуто и закрыто, как и надежда. Пациента не смогли спасти — болезнь вросла слишком глубоко, укоренилась, дала свои плоды и захватила все органы полностью — путей к исцелению не находилось. Или удаляй все, или живи и считай дни, которые пока что остались. Юнги привык выбирать второй вариант. Поставили неоперабельный диагноз — умирай красиво. Юнги умирать не хотелось, но отказаться от своих чувств и было смертью, поэтому в его случае уехать в Тэгу с Тэхёном было соломинкой, за которую невольно хватаешься, когда пучина смотрит своими бесстыжими глазами. Будто не знает, что погубит, а может и вовсе, наоборот, лишь поэтому и смотрит. Юнги вскидывает выцветшие глаза к небу, а потом вновь ныряет, даже не вдыхая. Вода почти прозрачная, Тэ видит, как Юнги плывёт вниз, к камням, выматывая тело, в котором кислорода все меньше. Тэ делает глубокий вдох, зная, что этот Мартин Иден не готов к концу книги, хоть и желает обратного. Тэ плывёт вниз, за метр до дна хватая бледное измученное тело, и разворачивает его к себе. На миг глаза в глаза, а затем губы в губы, и пара пузырьков вырывается, бешено всплывает вверх. Всплывают оба. Бледные, дрожащие, с синими губами и взглядом, полным сожаления. — Прости, я…– Юнги не хватает слов, он просто не может, кажется, быть собой. Собой — уставшим, откровенно опустошённым и изглоданным — быть и правда тяжёло. Тэ почти понимает, поэтому молчит. Тянет за уже родное запястье к себе, позволяя плакать так, чтобы даже сам не видел. Юнги воет, цепляется за прилипшую к крепким плечам светлую футболку и плачет, пока Тэхён плавно гребёт к берегу. Волны качают, словно колыбель, а слезы превращаются лишь в капли в море — их словно и не было никогда, когда ноги начинают доставать до дна и Тэ отпускает Юнги. — Я принесу обувь и плед, подожди, — слышится сбоку и по камням шлёпают босые ступни, оставляя мокрые следы за собой. Вместо Тэхёна плачут его плечи и чуть дрожащие колени, но сам Тэ плакать не может. Знает, заплачет он — надежды не останется. В машине неделю назад, после первого разделённого пополам рассвета, появились запасные вещи — большой свитер, который стянули у отвозившего их Намджуна, и старая ветровка Чонгука, которую он забыл в доме у Тэ два года назад. Вещи огромные, растянутые годами и дружбой, перетасканные всей компанией, так уж вышло, поэтому они теплее всех остальных. Хотя ветровка и подкидывает пару воспоминаний, от которых в груди становится горько. Тэ стряхивает это чувство с плеч, оборачиваясь в серый плед, и разворачивается к истончившемуся силуэту своего хёна. Дрожь вымывает чувства даже лучше моря, поэтому Тэхён не спешит, сначала забирая свои сандалии и обувь Юнги с деревянного пирса, и идёт обратно к начинающим нагреваться камням — солнце поднялось незаметно, но как всегда верно. Рассветное небо местами зелёное, но воздух словно розовый. Таким кажется и засыпающее до позднего утра море. Юнги стягивает мокрую футболку и кладет её бесформенной мокрой кучей на ближайший валун, оставаясь тонким бледным телом на фоне почти белых камней. На плечи ему Тэ кладёт мягкий плед, оставляя вместе с ним и руку. Сам мокрые вещи снимать не спешит — в них холодно, а с холодом сердцу теплее, чем вечерами под одеялом, которым продрогшее спящее тело накрывает мама. Сердце Юнги бьётся благодарно, но ровно. Взгляд снова немного увлажняется, когда Тэ поворачивает голову и переводит взгляд с нежно освещающего одинокий пляж солнца. У Тэ спутанные ещё влажные волосы, которые ласково треплет ветер, крепкие и тёплые руки, согревающие даже через плед. На миг оба вновь ломаются. С блестящими и слезящимися от яркого солнца глазами Юнги наконец живее и даже почти прежний. С искусанными солёными губами, выцветающими от солнца волосами и, наконец, грустной улыбкой. Глаза Юнги, красные и с полопавшимися капиллярами, становятся ближе, отрезая Тэхёна от рассвета. Холодный нос касается тёплой тэхёновой щеки, щекоча спокойным дыханием. Тэ не отстраняется — не видит причин, и, чувствуя касание потеплевшей обнажённой кожи к своей все ещё насквозь мокрой футболке, остаётся так же непоколебимо спокоен. В этом нет ничего сокровенного, это знают оба. От перепада температур тело перестаёт быть деревянным, от контраста тёплого плеча и холодного носа перестаёт дрожать сердце — бьётся успокоенно и мерно, отстукивая удар за ударом, словно не покалеченное. Юнги целует рассвет на губах Тэ, обнадёживая, будто говоря «я останусь, спасибо, что остался сильнее меня». Нежный поцелуй становится одним из первых стежков на разорванной чувствами груди, повязкой, наложенной заботливым другом. Юнги благодарен. Нежность сквозит в его расслабленных плечах, не требуя ни ответа, ни какой-либо реакции. Поцелуй такой же нежный, как и воздух вокруг. Волны в Юнги успокаиваются, сдержанные спокойствием. Отстранившись, Юнги прячет лицо, уткнувшись в мокрое плечо друга. — Целуешься, как школьница, — хмыкает Тэ и чувствует, как обнажённые плечи рядом начинают потряхиваться в лёгком смехе. Отстранившись, он стягивает с себя уже ненавистно-прохладную вещь, облепившую торс. Пошарив рукой рядом, не находит свитер, но дотягивается до бутылки с алкоголем. Горло немного обжигает, но тепло становится быстро, алкоголь окончательно прогоняет мрачные мысли и усталость накатывает с шумными волнами, словно напевая колыбельную. Плед расстилается на жёстких камнях, Юнги отстраняется и натягивает ветровку, отбирает ненавистную бутылку и делает маленький глоток. Ночами теперь сложно расслабиться, поэтому сон чаще всего приходит с первыми лучами рассвета. Измотанный Юнги натягивает свитер на Тэ, словно старший брат, и растягивается в полный рост на сером пледе. Тэхён вытягивает ноги и ложится спиной на медленно теплеющие камни. — Всегда приходилось быть сильным хёном для вас, малышня. А сейчас я лежу сломанный, а ты подставляешь плечо. Кто бы подумал, — почти шепчет старший. Глаза тяжёлеют по мере того, как встаёт солнце. Тэхён смотрит на наливающееся синевой небо со следами скрывшихся звёзд и поворачивает уставшее лицо. Юнги лежит на боку, закрыв глаза, небрежно застёгнутая ветровка обнажает ключицы и поясницу, а вместе с ними и выбеленные чувства. Ресницы подрагивают — Юнги почти заснул. — Если бы… Если бы я знал, к чему всё приведёт, не думаю, что смог бы что-то поменять. Наши младшие такие глупые, да? — вопрос задаётся почти в тишину, но Юнги немного приподнимает ресницы и уголки губ, выдыхая ответ. — Да… Такие глупые. Почти слепые. Как они только встречаться начали? — Окажись мы сейчас на нашем месте три года назад, надавали бы им подзатыльников. На будущее, — хмыкает Тэхён. — А они бы завозмущались и покраснели оба, — улыбка Юнги становится шире. — Ты бы хотел не влюбляться в Чимина, зная, как это всё закончится? — спрашивает Тэ, и улыбка Юнги сменяется вздохом. — Я бы не стал ничего менять. Это больно, грязно… Но так хорошо. Я бы не улетел в Америку, не начал бы заниматься музыкой, да и вообще много чего не стал бы. Уж точно не валялся бы каждые пару дней полупьяный, встречая рассветы. — Думаешь, у тебя была бы другая мечта? — Тэ удивлён. Он и сам много менялся, чтобы справиться с ситуацией, в которой они оказались. Но он даже представить не мог, что Юнги не занимался бы музыкой. Юнги весь — музыка. Отказавшись от музыки на первом курсе, он всё же вернулся к ней, как только закончил университет. — Тэхён, меня бы вообще не было, — откровение звучит как гром, а мелькнувшие ключицы сверкают молниями. — Что ты… — То и имею в виду, именно то. Хотя, в двух смыслах, конечно, — старший поворачивается спиной к привставшему от удивления Тэ: всё же, откровениями сложно делиться, когда собеседник настойчиво пытается заглянуть в твои глаза. — Я искал смысл жизни, не находил и жил дальше. В какой-то момент все надоело. Ты знаешь это чувство, когда у тебя все хорошо, но будто бы и нет? Я не ходил к психологу, я не обсуждал это ни с кем, и если бы во мне не говорил алкоголь, то и ты бы вряд ли об этом узнал. Думаю, особенно ты, Тэхён. — Я думал, ты — константа. Или прямая. А ты — парабола, — Тэхёну сложно принять это внезапное чувство. Если бы не две недели, проведённые в одном городе на двоих и не эти рассветы, Тэхён бы даже значения таким словам не придал. Пожал бы плечами, помотал головой и отложил в дальний ящик «подумаю об этом позже». С таким не шутят, но Тэхёну всё точно показалось бы какой-нибудь первоапрельской шуткой. Часто угрюмый хён умел как никогда вовремя подставить плечо, но не показал, когда сам ломался? Юнги лежит неподвижно и будто вовсе не дышит. — Не люблю эти твои математические замашки. Откуда ты вообще всё это помнишь, если учишься на… На кого-то, кому все эти параболы и прямые не пригодятся? — Не отшучивайся. Говори, пока пьян. Потом будет стыдно. — Не будет. Ты поймёшь. Я раньше тоже думал, что после таких разговоров стыдно. Сейчас понимаю — нет. Неловко немного, конечно, — слышится вздох, и Юнги продолжает. — Я бы не захотел стать кем-то заметным, если бы Чимин не сиял так ярко. Кого ты слышишь первым, заходя в квартиру к нашим? Орут вдвоём с Чонгуком, а остальные только подтягиваются. Вот и я так же. Почему, ты думаешь, я бросил музыку? Ответ на этот вопрос известен всей компании. — Знаю, на ум приходит только то, как отец продал моё фортепиано, когда не хватило на оплату обучения, но нет, дело не в родителях. Не только в них. Чтобы любимое дело могло приносить не только радость и удовлетворение, но и деньги, нужно быть или выдающимся, или удачливым, или со связями. Если ты удачлив, то усилий поначалу прилагаешь меньше. Тебя просто сносит эйфорией от того, что жизнь тебе улыбнулась. Со связями даже пахать не обязательно. Удачи и связей у меня не было. Я сомневался, что талант был. До сих пор сомневаюсь… Особенно когда сижу часами над исписанными листами. Оглядываясь… Оглядываясь, все чаще думаю, что мне просто было страшно. Я не приступал к делу, потому что заранее думал, что ничего не выгорит и ничего не получится. У меня не было мотивации преодолевать все сложности, которых не избежать на начальном этапе. Проще было стать крутым экономистом и пойти работать в компанию к Джину. Сдержать вырывающийся громкий хмык не удаётся. — Я бы называл тебя офисным привидением. Мин Бу-у-унги. — Никогда не завидовал твоему чувству юмора. Серьёзно, кто бы ещё додумался ляпнуть, что нужно завести семь огромных алабаев, чтобы всегда быть на седьмом небе от счастья? — на этот раз хмыкает уже хён. — Эй, алабаи вообще-то правда как облачки! Если бы я не мечтал быть саксофонистом, точно бы мечтал стать заводчиком собак, — Тэхён толкает хёна в бок, выражая недовольство. Он что, алабаев никогда не видел? — Тебе до мечты осталось пять месяцев, — подмечает Юнги. Вопрос серьёзный — через полгода конкурс, по результатам которого будут выбраны те, кому работу после выпуска найти не составит труда. Тэхён снова ложится на спину — думать о конкурсе пока что не хочется. Все кажется не очень важным, хотя на деле — важнее всего. Отчасти, даже важнее чувств, если заглядывать вперёд хотя бы на пять лет. — Ты, как и я, понимаешь, что я ещё не могу играть, — Тэхён склоняет голову вбок, словно сдаваясь под тяжестью, — благодаря скупой технике я точно не займу ничего. И будет чудо, если выпущусь. Облака медленно плывут куда-то на запад. Голова тяжёлая, а вместо подушки под ней — одни камни. Юнги несмело берет Тэ за руку. — Мы сможем справиться. Я снова буду крутым хёном, а ты будешь надоедливым красивым макнэ тусовки из Тэгу. Нам просто нужно… Ещё пару бутылок текилы, два килограмма лимонов и пара рассветов. А если серьёзно, давай… — речь прерывается зевком, — давай напишем музыку. Мы ведь спасались этим? Три года всё же прошло. Три года — не маленький срок. За три года успеваешь несколько раз сломаться, пару раз стать знаменитым и выскрести мозги ложечкой, лишь бы ночами не думать. Часы все это время тикают и тикают, новые волны бьются о камни, заканчивается университет и начинается новый день. — И как мы назовём нашу музыку в этот раз? — Пусть будет… «Serene Serenade». Напишем про волны, про текилу и школьные поцелуи. Разобьём ритм, сломаем мелодику. Пусть поплачут. Напишем, что и с разбитыми сердцами можно жить. Немного сильнее сжимая розовеющую под солнцем нового дня ладонь, Тэхён тоже улыбается. На этот раз не для друга, а для себя. Ветер треплет волосы, высыхающие и твердеющие от морской соли, а лицо разглаживается, дыхание выравнивается и углубляется. Проваливаясь в сон, Тэ слышит едва ли произнесённое вслух «спасибо». Свитер Намджуна тёплый, ладонь Юнги больше не бумажная, а море не топит — помогает всплыть. Ресницы щекочет бриз. Через полгода жюри конкурса и правда слушают выступление со слезами на глазах, когда Тэхён играет на саксофоне, плача от благодарности и такой же, как и раньше, неизменной, глупой любви.