Serene serenade

Тэхён сидит на кухне среди осколков и смотрит на изрезанную ладонь. Кровь капает на новые светлые джинсы, слезы неуверенно капают на ладонь. До итогового выступления две недели. Все в компании готовятся к предстоящим экзаменам и показам — глупый дурацкий февраль, идиотский выпускной год для Намджуна и Юнги, волшебный первый курс для Чонгука. Тэхён чувствует, как при малейшем движении пальцев порез раскрывается и начинает кровоточить сильнее. Сердце бьётся, как сумасшедшее, так, что больно даже дышать. Запоздалый шок и испуг вспыхивают, и Тэхёна поглощает истерика. Слезы текут, скатываясь по искорёженному эмоциями лицу и, скапливаясь под подбородком, падают на трясущиеся руки, и Тэхён жадно вдыхает, заходясь в плаче. Он не кричит, но тихонько воет, почти не слышно. В тишине квартиры этот вой оглушает, отталкиваясь от белоснежного кафеля кухни и глянцевых шкафчиков. Громче этого воя всё же дребезжит телефон, уведомляя о входящем звонке. Звонок скидывается на автоответчик и Тэ слушает своё «Абонент или насилует саксофон, или поёт в душе — оставьте сообщение, если вам это знать было не обязательно». Голос весёлый и совсем не похож на тот — севший и усталый — которым Тэхён отвечает на звонки последние несколько месяцев. Звонивший благополучно дожидается конца глупого тэхёнова автоответчика и в кухне раздаётся хриплый голос Юнги — такой же усталый, но немного менее разочаровавшийся, чем у Тэ: — Тэхён, ты пойдёшь на вечер кино в эти выходные? Я… мы не ходили уже три раза подряд и… — Юнги запинается и вздыхает, голос становится тише, — Чимин задаёт так много вопросов. И почему я не прихожу, и почему мы не приходим с тобой… Может, пойдём? Ладно, я, наверное… Тэхён кидается к телефону, прерывая запись сообщения, и перезванивает Юнги, дрожащей левой рукой оставляя кровавые следы на экране. Сквозь слезы и истерику значки еле видны, но спустя несколько секунд немного взволнованный Юнги говорит в трубку: — Тэхён, Тэ, что случилось? — всхлипы в трубке отдаются почти эхом. Тэ завывает чуть громче, ошалело глотает холодный воздух и почти кричит. — Хён, я… моя рука… тут всё в кро-крови… Я так устал, хён, а там кружка… такая же… и рука… и я… Через сбивающееся дыхание и всхлипы понять Тэхёна сложно, а истерика отбирает и слух — Тэхён остаётся запертым в белоснежной кухне, окружённый кровавыми осколками и зашедшийся в истерике. Юнги пытается докричаться до друга, накидывая пальто, выбегает в не до конца зашнурованных кедах на улицу и бежит, не переводя дыхания, почти три квартала, пока не оказывается у двери в квартиру Тэ. В трубке все ещё слышатся всхлипы, не ставшие тише за последние минуты. Пальцы дрожат и не слушаются, на замке точно останется несколько царапин, но дверь наконец поддаётся и открывается, и Юнги, весь мокрый и пытающийся отдышаться, застывает на пару секунд на входе в кухню. Кухня в квартире Тэ и правда белоснежная. Деталей в ней мало, зато много кружек — привычка мыть за собой посуду только тогда, когда еду больше некуда класть, даёт о себе знать. Всхлипывающий Тэ сидит на полу прямо по середине, рассекая своей тенью всю комнату напополам. Солнце светит ему в спину, подсвечивая высветленные два месяца назад волосы, и Мин Юнги, падая на колени, впервые думает, что знает, как выглядят ангелы. Или мученики. Как выглядят ангелы-мученики. В россыпи осколков, с искажённым слезами и плачем лицом, в сиянии февральского солнца. В запачканной кровью светлой рубашке, плавно стекающей по трясущимся плечам. Перед этим страдающим ангелом Мин Юнги просто падает на колени. Он сам не знает, почему начинает плакать с Тэхёном вместе. Было страшно? Было ли страшно бежать к неизвестности, слыша плач вечно смеявшегося ребёнка? До мурашек. Руки Юнги тоже натыкаются на несколько маленьких осколков, пока он подползает к младшему. Прижимая опущенную голову к своёму плечу, Юнги плачет и вздыхает от облегчения. Могло быть намного страшнее. Сейчас придётся утирать слезы и добираться до больницы. Рана точно глубокая. Придётся накладывать швы. Шершавые, стягивающие кожу швы, чувствующиеся даже под повязкой. В присутствии Юнги Тэхёну становится легче — возвращается сначала слух, врываясь тиканьем часов в вакуум истерики. Затем проясняется зрение — выхватываются серое пальто, грязные следы на белом кафеле, а потом и тёмные глаза, глядящие сквозь подрагивающую пелену слез. Тэ всхлипывает, истерика заканчивается. — Тэхён-ни, ты пришёл в себя? — взволнованные глаза бегают по лицу и телу, проверяя, есть ли ещё раны, кроме той, что на ладони. Ран не находится. — Кажется, да, — Тэхён кивает и смотрит на хёна, как побитый котёнок. — Сейчас мы с тобой поедем в больницу, я вызову такси, хорошо? — глаза Юнги пронзительно смотрят в покрасневшие глаза Тэхёна, и Тэ видит слипшиеся ресницы, что-то, что через секунду исчезает. Наконец он замечает и то, что Юнги тоже порезался. В горло снова встаёт ком, Тэ поднимает глаза на хёна и снова начинает плакать — на этот раз от вины. Юнги едва слышно вздыхает, бережно кладёт ладонь на жемчужные волосы и лжёт: — Не плачь, Тэхён-ни, мне не больно, — он поднимает руку, чтобы показать, что порезы маленькие и неглубокие, — сейчас мы всё уберём и починим, только не плачь, ладно? Тэхён слабо кивает, поднимается с пола и смотрит потерянно в спину ушедшему в ванну Юнги. Оглядываясь, он замечает, что осколков не так много, а он напоролся на самый большой и самый острый из них. Придерживая порезанную руку, он поворачивается к окну. Судорожные всхлипы ещё повторяются, но истерика наконец закончилась. Тэ больше не заперт один в комнате, за окном светит яркое февральское солнце, а на белоснежном кафеле, залитом солнцем, сереют следы кед и тянутся каплями-змеями следы крови. Все так же, как и почти час назад. В коридоре слышится мягкий голос Юнги, и Тэхён выходит к нему. Осколки придётся убирать позже — сейчас нужно как-то влезть в тесные ботинки, обмотаться шарфом и высушить слезы, чтобы не заработать конъюнктивит. В феврале ветрено. Юнги вскидывает голову с темными волосами и так же мягко, как только что говорил с диспетчером, улыбается. Глаза улыбка не затрагивает. *** Когда Тэхён выходит из кабинета хирурга, все ещё придерживая теперь уже перебинтованную ладонь, первым, что он видит, оказывается разметавшееся по диванчику темно-серое пальто хёна и чёрный телефон. Черные джинсы, черная толстовка и огромный черный шарф. И волосы тоже почти черные. А взгляд немного покрасневший. Тэхёну неловко. Он знает, что Юнги очень занят и очень мало спит — последние экзамены, подготовка к возможной стажировке в компании, которая обратила на перспективного экономиста внимание ещё во время практики. А ещё Юнги устроился на подработку и вообще не понятно, как ему удаётся выглядеть не как полуразложившийся (ладно, на любой горизонтальной поверхности хён всё же полуразложившийся) труп. Юнги встаёт, разглаживает складки на пальто, стряхивает оцепенелость и устало вздыхает: — Поехали? — даже не спрашивая разрешения, мягко берет за перебинтованную ладонь и ведёт на улицу. Идти под руку с Юнги-хёном немного странно, но сегодня многое разрешается и прощается. Даже без слов. Неловкости нет: после такой крупномасштабной истерики подержаться за руки — вовсе пустяк. Через повязку чувствуется, какая ладонь холодная, но Тэхён не обращает на это внимание. Больше он думает о сгорбившихся плечах под тяжёлым пальто. Видеть, что старшего всё же пригибает грузом жизни к земле — странно. И тут Тэхён понимает: сломался. Почти. — Ты расскажешь, как всё произошло? — доносится спереди. На улице снежинки путаются в волосах хёна, а потом быстро тают. И Тэхён понимает ещё одно: тёплый. Не такой обжигающий, как Намджун или Хосок, а тёплый. Тёплый, как старый серый плед, которым его всегда укрывает мама. Тэ удивляется, Тэ почти останавливается, и от изменения темпа Юнги случайно тянет за ладонь чуть сильнее, и Тэ морщится. Ладонь отходит от местного наркоза и перестаёт чувствоваться как огромный кусок ваты, наскоро пронизанный нитями, чтобы не развалился. Поэтому немного больно и вообще покалывает. Голова кажется немного тяжёлой, вспоминаются только верхушки деревьев, качающиеся от ветра. Тэхён так тихо и заворожённо смотрел на эти движения из окна кабинета, где ему зашивали порез, что его даже спросили, не заснул ли он. Теперь Тэ и правда кажется, что он заснул. Немного саднящая ладонь свидетельствует об обратном. Юнги вопросительно наклоняет голову, напоминая, что все ещё ждёт ответа. Вынырнув из странного состояния, Тэхён только качает головой, пытаясь выкинуть дурацкие колыхания деревьев из головы. — Я… — слова застывают, так и не произнесённые, потому что внезапно в голове почти пусто и белым бело. — Если хочешь, можем купить ром и напиться. Я все равно уже взял отгул, а пары завтра можно пропустить. Мне дали справку из больницы — проблем не возникнет, — кидает Юнги через плечо и берет Тэхёна за другую руку. На улице уже серо-жёлтый вечер, в свете фонарей медленно оседают снежинки. Тэхён вспоминает почти зелёный свет жужжащих ламп в больнице и вздрагивает. Все какое-то нереальное. Реальна только прохладная ладонь Юнги, которая тянет Тэ в круглосуточный магазин. Внутри свет холодный, почти отталкивающий. Тэхён рад, если можно так назвать это чувство, потому что лампы не жужжат. Тишина прерывается только пиканьем на кассе — усталый кассир пробивает какому-то парню кучу овощей и несколько банок пива. Кроме Юнги и Тэхёна посетителей в магазине не остаётся. Между полок тихо. — У меня показ через две недели. Договорились, что все в этот раз готовлю я сам — от выбора произведения до оттачивания техники. Мы договорились ещё полтора месяца назад. А я… Играть больше не могу. Я не брал инструмент в руки уже три недели. Я не могу выбрать произведение — везде только чёртов джаз, чёртовы… чувства. А у меня сил не осталось всё это выплёскивать в игре, понимаешь? Я ощущаю клавиши под пальцами, я чувствую, как вдыхаю и выдыхаю. А звук не слышу. Юнги останавливается, как вкопанный, и поворачивается почти резко. — Почему ты молчал? — вопрос ставится с немым укором. Последние полгода справляться с проблемами привыкли вместе. Тэхён же молчал о главной проблеме слишком долго и недостаточно громко, чтобы не понять, что укор — заслужен. Выплакан, выдохнут — такой не отпустишь так сразу. — Ты был так занят в последние дни. И… Ты же тоже… Ты говоришь, что все в порядке, а сам загружаешь себя работой. Я не хотел, чтобы ты тратил своё время ещё и на это. Я думал, я смогу справиться сам, — Тэхён смотрит на грязный пол и на свои немного мокрые и испачканные ботинки, не смея поднимать глаза. Ему кажется, что Юнги не поймёт, что он развернётся и выйдет из магазина. Пол магазина останется грязным навечно, и Тэхён останется тут стоять — тоже навечно. Врастёт в грязный кафель, утонет в несуществующем жужжании ламп, отпикает своё на кассе. Но Юнги вздыхает шумнее, чем обычно, вдыхает воздух и выпрямляется обратно, в Мин Юнги-хёна, который со всем справится. В который раз за вечер Тэ чувствует чужую прохладную ладонь на своём жемчужном затылке и видит глаза Юнги ближе, чем обычно. Юнги пристально смотрит ему в глаза и твёрдо произносит: — Ты не один в этом, ты и не должен справляться со всем один, понимаешь? Глаза в глаза, в ответ — несмелый кивок. Дальше процесс ускоряется — Юнги хватает с полки практически первую попавшуюся бутылку — это всё же оказывается ром — и они с Тэ пролетают кассу, расплачиваясь за пару пачек рамена, пару фруктов, бутылку колы и алкоголь. До самого дома они молчат. То самое что-то внутри тоже молчит, надломленное. Снег падает все сильнее. Большими хлопьями он ложится на опущенные головы Тэ и Юнги, укрывая от лишних глаз и лишних слов. Они просто идут, достаточно быстро, чтобы не замёрзнуть, но достаточно медленно, чтобы насладиться снегопадом. Погода переживает свою истерику, вторя чувствам Тэхёна. Тэхён тоже падает, а Юнги выхватывает его своим тёплым светом, не давая раствориться в сгущающих сумерках. Для старшего у погоды свои сюрпризы. Ему она вновь напоминает утро и как лучи солнца танцевали вокруг белоснежной головы. В голове Юнги то и дело всплывают ноты, и Юнги не знает, что с этим сделать. В голове Юнги словно метель, штормовой ветер и ничего не разглядеть за мыслями. Страшно. Эти ощущения почти забыты, верится Юнги. В голове всё громче. Беспокойство заметает шлейфом новой мелодии. Плавно она оседает где-то на подкорке, звучит, как навечно застывший в вазе сухостой, шуршит паузами и несётся вперёд, отключая все остальные звуки. Юнги слышит, как падает снег. Он ложится на пять линий, звучит-звучит-звучит, облачаясь в форму, которую Тэ сможет сыграть. Которую Тэ услышит. Он будет просто оглушён, потому что Юнги внезапно слышит, как звучит отчаяние, смешанное с окровавленным бессилием. Шаги ускоряются, в сумке чуть слышно звенят стеклянные бутылки с колой и ромом, а пальто мечется, словно птица, от каждого шага. «Нужно бежать, к ней или от неё, » — чувствует Юнги, но затем его накрывает осознание: он уже в ней, поглощён и переваривается, он исчезнет через пару часов, только если не… Тэ не понимает, что происходит, но Юнги идёт все быстрее. Неожиданно резкий, меткий, он рассекает метель, а потом взлетает по ступенькам. Руки снова трясутся, и когда Юнги оборачивается к Тэхёну, младшего почти сносит эмоциями, неприкрыто глядящими на него с самого дна. Когда дверь в квартиру открывается, Юнги бросает всё, кидая дорогое пальто прямо на пол со следами, кеды летят в стороны, а сам Юнги летит к столу, за которым Тэ обычно делает свои проекты. Дрожащими руками, в которых зажат почти под ноль сточенный карандаш, Юнги чертит косые линии на белоснежном лице, резко качает головой, когда словно спиной ощущает, что Тэ хочет что-то сказать. Тэ наблюдает, как Юнги почти врастает в листок, склоняется над столом, переставая воспринимать окружающую реальность. Он даже не чувствует, как натягиваются недавно наложенные швы, он впитывается в тонкий кусок бумаги, отдаёт ему всё, что слышит, видит и чувствует. Сердце Юнги — кончик танцующего карандаша. Не выпишет — вырвется из груди. Тэ видит что-то сокровенное, то, что не кануло в Лету, как всем казалось. Тэхён знает, что Юнги пишет музыку. Тэхён чувствует, что это ближе, чем кожа к коже, поэтому и уходит на кухню, убирает осколки, расставляет покупки и тихо готовит скромный ужин, пока Юнги снимает с себя все маски, выписывая себя старым карандашом на листы. Чайник медленно закипает, пузырьки в нем поднимаются наверх и исчезают, вместе с ними продолжают идти часы, неслышно тикая. Выглядывая в гостиную, Тэ видит напряженные подёргивающиеся плечи, видит, как едва слышно всхлипывает его старший, утирая глаза, чтобы слезы не упали на лист. Юнги плачет тихо, бесшумно, поэтому Тэ знает, какой громкой будет музыка. Это будет вопль. Если бы он ещё мог сыграть это… Возвратившись к окну на кухне, Тэ смотрит на свою перебинтованную руку. На белоснежную ткань падает несколько бесшумных слезинок, а плечи рассерженно пригибает к столу. Измотанный днём, Тэ засыпает, сидя за белоснежным столом в своей белоснежной кухне, окружённый своей собственной метелью. *** Уже утром Тэ просыпается от того, что его мягко трясут за плечи. Холодные руки, покрасневший взгляд и глубокие серые мешки под глазами — Юнги иссушенный, выпитый, убравший все чувства из своей груди, просит Тэ о чём-то, но смысл из звуков никак не складывается. — ...ай. Написал. Ты… сы… …хол в комнате, сейчас прине… — все, что едва ли читает по губам Тэ, и Юнги уходит, а возвращается с тяжёлым чехлом, в который Тэ спрятал саксофон несколько недель назад. Тэхёна накрывает ужас, сон снимает как рукой. Ногти впиваются в белую обивку, руку стягивает и пощипывает, а саксофон блестит в прохладных солнечных лучах, как нож. Тэхён режется об этот блеск, ему почти чувствуется, как стежки на ладони расходятся, так и не стянув рану, как ребра раскрываются цветком и как к горлу подкатывает ком. Тэ словно выкидывает в самые глубины, придавливает тяжестью всей написанной музыки в мире. Юнги бережно раскрывает чехол, вытаскивает инструмент и вкладывает его в дрожащие руки, как палач мог бы вложить петлю висельнику прямо в руки. Умереть от собственных рук, умереть, потеряв музыку, так и не зазвучавшую под кожей. Оба так не умеют. Поэтому Тэхён всё же встаёт, ломающийся под тяжестью инструмента в ослабевших руках, бережно сжимает пальцами округлые очертания инструмента. Нежно и плавно, сожалея о том, что так надолго его оставил, прося прощения мягкими касаниями, он подносит саксофон к губам. Страх поднимается волной, глаза хочется закрыть, чтобы погрузиться в долгожданную темноту, из которой его вырвали, вытряхнули, выписали. Сейчас Тэхён — мост, соединяющий эфемерное, то, что звучит в голове Юнги, с настоящим, осязаемым. Тэхёна больше нет, есть только момент, в который воздух, проходя через инструмент, позволяет соприкоснуться напрямую с тем, что так гнало старшего домой в метель. Тэхён слышит. С первой же секунды, словно отдалившись от собственного тела, полностью обратившись в слух, созерцает. Он слышит, как падают снежинки на пепельные волосы. Снегопад в белой комнате, усыпанной красными цветами. Он слышит, как сгибаются плечи, слышит, как несмело лепестки принимают холод. Ноты перед глазами начинают расплываться, но Тэхён продолжает играть. Метель усиливается, поглощая всё вокруг. И снег, и цветы — все забирает темнота, а затем мурашками на теле сквозь эту темноту музыку разрезает первый луч солнца. Нежно, холодно, с невыразимой надеждой. Обессиленно опуская саксофон, Тэ наконец вдыхает воздух. Ему кажется, что за последние месяцы только этот вдох можно назвать полноценным, не вымученным, не задушенным. Поднимая влажные глаза на хрупкий силуэт, — дунь и рассыплется — Тэ видит, как с последней ещё висящей в тишине кухни нотой из глаз Юнги начинают литься слёзы. Прозрачные, словно хрустальные, они катятся по усталому лицу, собираются у подбородка и капают вниз, на руки, сложенные в благословении. Юнги плачет от облегчения, Юнги плачет от боли, Юнги горько плачет от того, какой болезненной оказывается музыка, облечённая в физическую форму. Они вспарывают то, что копилось последние несколько месяцев, выпуская наружу всё отравляющее, о чем плакать не получалось. В этот день они спят, обнявшись. Рука Тэхёна почти безжизненно прижата к груди, а голова Юнги покоится на плече младшего. Под бинтами — почти разошедшиеся швы, запекшаяся кровь и пальцы, случайно смахнувшие ту бетонную стену, за которой эмоции копились и начали загнивать. Стена разлетается на кусочки, больно раня изнутри. Выбеленные кисти, выбеленное сердце — все покрывается красным, а длительная метель наконец заканчивается. В залитой дневным светом спальне, на черных простынях спят двое — написавший и сыгравший отчаяние, умирающую надежду и горькие слезы бессилия.