Serene serenade

Не стой на месте

С Рождества прошли каникулы, день рождения Тэхёна, который он провёл у мамы, и начались последние дни учебы в университете. Раньше Чимин и Тэ часто делали какие-то проекты вместе, оставаясь у друг друга с ночевкой, но сейчас Чимин всё больше учебных встреч переносил в библиотеку, которую Тэхён терпеть не мог, или в кафе, где Тэхён не мог не вслушиваться в музыку, и в какой-то момент Тэ не выдержал. — Чимин, мы идём ко мне, и это не обсуждается, — нахмурившись, сказал Тэ. Чимин посмотрел на своего друга и сдался, вздохнув. Оба понимали, что это значит: пора прекращать прятаться. С того дня Юнги и Чимин начали говорить друг с другом, но в основном общение ограничивалось новостями с работы и университета, да и для пятниц оставалось всё меньше свободного времени. Чимин работал, параллельно готовя своё выпускное выступление и скрывая его ото всех, постепенно вновь обретал былую яркость, но неловкость было сложно убрать. Тэхён весело щебетал о чём-то, пока они шли, но Чимин думал о своём. «Он будет рад меня видеть?», — они дошли до их улицы. «Он не будет против, что я пришёл?», — они поднялись до нужного этажа. «Стоит ли с ним заговорить о чем-нибудь?», — дверь в квартиру открылась. Снимая обувь в прихожей квартиры, Чимин услышал, как Юнги вышел из своей комнаты. Босые ступни проследовали до коридора, и скоро сам Юнги показался перед ними. В клетчатой рубашке, немного растрёпанный, но довольно энергичный, он помахал им, кивнул, подхватил выбежавшего с ним Ёнтана и двинулся на кухню. Так ничего и не сказав, Чимин вымыл руки, а, когда он вышел из ванной, Юнги уже закрыл дверь своей комнаты, откуда едва слышно донеслось звучание, похоже, нового инструмента, с которым он работал. — Будем у меня в комнате, — пихнул его в плечо Тэхён, и Чимин очнулся. — Ага. По углам этой квартиры было слишком много воспоминаний, подтачивающих нынешний статус их отношений. Чимин оглядывался, заново привыкая, и они прошли в комнату Тэ. — Юнги-хён сейчас работает над каким-то большим проектом, поэтому большую часть времени сидит у себя в студии или в комнате, так что вообще повезло, что мы его застали, — объяснил Тэ. Чимину стало интересно, что именно старший делал. — Мы не будем ему мешать? — спросил он. — Нет, Гук-и тоже остается иногда, мы же не орать собрались, — Тэ пожал плечами и вывалил нужные тетради на стол. — Давай начнём? Работа шла быстро, но это не означало, что они успевали закончить в срок — для презентации нужно было найти слишком много информации, и, даже проведя перед этим несколько дней в библиотеке, Чимин и Тэхён понимали, что придётся сидеть допоздна, систематизируя найденное. Юнги, на удивление Тэхёна, пару раз всё же заглянул к ним в комнату, а когда наступила пора передохнуть, принёс им напитки и рамен. Чимин робел, смотрел на него из-под чёлки, уронив тихое «спасибо», и прятался за чашкой, продолжая работать. Следующие часы прошли под звук печатания, перед глазами мелькали выделенные жёлтым маркером важные моменты, а на экране сменялись то презентация, то вордовский документ, то гугл. Приходилось искать дурацкие картинки — они то не подходили, то оказывались слишком плохого качества, и это увеличивало время подготовки. Когда за окнами стал стихать шум, Тэхён уже не соображал. С книжкой на голове, зевая пятый раз за последние две минуты, он перекатывал ручку с пальца на палец. Чимин ещё пытался вставить что-то в слайд, но тоже зевал чаще, чем хотелось бы, и ему вспомнилось одно видео. — Какой-то парень зевнул и так и не смог закрыть рот, знаешь, поэтому им пришлось поехать в неотложку, вправлять сустав, — печатая последнее слово на сегодня, сказал Чимин. Тэхён как раз зевал в этот момент и, услышав, тут же закрыл рот, до смешного широко раскрыв глаза. — Серьёзно? — спросил он. Чимин кивнул, наблюдая, как Тэхён стал складывать книжки. — Блин, плюс одна фобия в копилку страхов. — Да ладно тебе, каков шанс, что это случится с тобой? — Знаешь, шансы могут быть не велики, но никогда не будут нулевыми. Так что молимся, рассчитываем на милость профессора и идём спать, — заключил Тэхён. — Аминь, — согласился Чимин, нажал кнопку «сохранить» в меню программы и, сложив руки на столе, положил на них голову. Тэхён оттолкнулся от края стола, закружившись на своем стуле, и по комнате прокатился лёгкий рык колесиков. Хотелось спать, но Чимин, вздохнув, засобирался домой. — Вызовешь мне такси, пожалуйста? — Какое такси, Чимин? — спросил Тэхён. — Оставайся. Чимин перевёл взгляд с разложенных на столе принадлежностей на макушку Тэ, но так и не понял, серьёзно ли он говорил. Они давно не оставались с ночевкой друг у друга, а теперь, когда Тэхён жил у Юнги, об этом и речи не шло — Чимин всегда отовсюду уезжал домой, не оставаясь допоздна. — Но я… — Брось, одежду у меня взять можешь, за зубной щёткой можем сбегать в магазин на углу, если новой в ванной нет, Юнги не будет против, я точно знаю, — перебил его Тэхён, а, когда Чимин поднял руку, чтобы выразить протест, только замотал головой. — Предлагаю тебе спать или в комнате со мной, или на нашем чудном мягком диване — он раскладывается. На этих словах Тэхён перестал кататься по комнате на своем стуле, поднялся и отобрал чиминову сумку, закинув её на кресло в углу, а потом стал медленно, но верно подталкивать Чимина в гостиную. — Но… — похлопывание по плечу. — Я же… — боком в спину, и Чимин начал немного злиться. — Тэхён, — вместе они вывалились из комнаты, тут же врезавшись в Юнги, который держался за ручку двери в тэхёнову комнату. — Здравствуйте, — по-старушечьи ворчливо проговорил он. Чимин немного обжегся, коснувшись спиной Юнги, а Тэхён продолжал подталкивать его вперёд, из-за чего Чимин оказался практически зажат между двумя. — Не думаю, что соседи оценят ваши ночные повизгивания. — Можно подумать, они оценят то, как ты записываешь новые биты в два ночи, — раздражённо проворчал Чимин в ответ, но тут же застыл. Он не хотел грубить, но Тэ продолжал наседать, Юнги не двигался с дороги, а ещё хотелось спать и нажаловаться на профессора, который решил выдать самую сложную тему именно им, и недовольная фраза сама слетела с языка. — Прости, — стушевался он. Юнги хоть и сдвинулся на пару шагов, но взгляда не отвёл. Напротив, он только пристальнее вгляделся в него, сведя брови к переносице, а потом вовсе выставил указательный палец вперёд, остро нацелившись Чимину куда-то в переносицу. — Ворчи! — Чимину показалось, что его этим простым «ворчи» щёлкнули по лбу, и всё раздражение сошло на нет. Юнги тоже расслабился, на его лице появилась странная квадратная улыбка, и его глаза оживились — чем-то это напомнило и Тэ, и Чимину, как Юнги вёл себя после особенно удачно забитого мяча в середине матча. Тэ успокоился, наконец опустив руки вдоль тела, и рассмеялся. Чимин смотрел на Юнги, снова удивляясь, в кого влюбился — он казался таким понятным, но таким интересным, таким закрытым, но таким привычным! — Я постелю тебе на диване, оки? — спросил Тэхён, и всё снова пришло в движение. Юнги стоял, наблюдая за суетой Тэхёна, как какой-нибудь прораб на стройке, только одетый в уютную серую пижаму, и Чимин стоял рядом, продолжая украдкой его рассматривать. Казалось, он чем-то очень доволен, потому что улыбка так и осталась на его лице, пусть и смягчилась, когда он зевнул. Стало тепло. Тэхён пыхтел, расправляя пододеяльник, но не просил помощи. Иногда ему нравилось делать такие вещи одному — он менял постельное белье, мыл посуду, мурча себе под нос какие-то особо запавшие в душу диалоги из любимых фильмов. Юнги потоптался на месте, почесал затылок, очередной раз зевнул и потянул уголки губ в стороны. Это было похоже на улыбку, особенно домашнюю и принадлежащую только Юнги, и Тэхён, как и Чимин, с теплотой посмотрел на сонного хёна. — Иди спать, Ёнтана я заберу к себе, — он похлопал Юнги по плечу. Юнги, всё медленнее моргая, двинулся в сторону своей комнаты. — Доброй, Тэхён, — сказал он и сонно потер глаза. — Доброй, Чимин, — посмотрел он на него. — Доброй, хён, — Чимин ответил со всей нежностью. Когда дверь за ним закрылась, Тэхён вплотную подошёл к Чимину, закинул руку ему на плечо и гордо сказал: — А ты оставаться не хотел.

***

Юнги разрешал Чимину прощать себя, обращая внимание даже на мелочи. Это задорное «ворчи» было только началом. Он то сам начинал поддразнивать Чимина, то упоминал что-то из прошлого, известного только им двоим. Он не обещал ничего, как и ничего не просил. Они просто возвращались к тому, что становились друзьями, выстраивали доверие заново, по слогам, и Чимин боялся напугать или расстроить Юнги своим нетерпением. Было глупо, насколько сильно ему хотелось сесть рядом с Юнги так, чтобы между ними ни миллиметра не осталось, а еще Чимин не мог не ревновать Юнги к тем, с кем он работал. Красивые, успешные — Чимину казалось, что их объединяло только то, что все они были молодыми. Вот только у всех вокруг было преимущество, которого Чимин лишился — они не делали Юнги больно. Один раз обжегшись, сложно с такой же легкостью брать в руки спички, и Чимин пока только открывал коробок, глядя на сложенные одна к одной палочки. Думать не хотелось, и он, устав от постоянного анализа своих эмоций, просто танцевал. Это всегда было ответом. Это было понятно без слов, особенно с той музыкой, которую он выбрал. Так, в работе, учебе и ходьбе на цыпочках вокруг своей первой и настоящей, прошло много времени, Чимин не заметил, как до итогового выступления осталась пара часов. Всё было готово, отрепетировано столько раз, что не сосчитать, но, зная, кто будет на него смотреть, Чимин не мог унять волнения. Пока выступали остальные, а Чимин, как лучший на курсе, выступал последним, он сидел в углу, за кулисами, застегивая и расстегивая пуговицы на манжетах. Одним глазком выглянув из-за тяжелых штор, он увидел, что мама Тэхёна и все остальные ребята сидели в самом первом ряду — Тэхён и Чимин воспользовались своим преимуществом, и первый ряд был отведен их приглашенным гостям точно так же, как и преподавательскому составу вместе с жюри: концерт был не только концертом выпускников, но и масштабным конкурсом музыкантов. Там был и Джин, сначала отпиравшийся со словами «Боже, будто записи не будет», но Тэхён смог убедить его, что от живой музыки совершенно другие ощущения, и сейчас старший хён восхищенно следил за выступлениями. Намджун никогда не был против концертов, поэтому сразу сказал, что придёт. Хосок и Юнги сидели рядом, о чём-то разговаривая, что значило, что Хосока не впечатляли танцующие, и в Чимине поднялось волнение, которое он попытался как-то сглотнуть. Юнги, хоть и поддерживал разговор, смотрел на сцену, впитывая движения — он всегда любил смотреть, как Чимин танцует, но сегодня перед ним танцевало много людей. Казалось, что свободная рубашка колышется от того, как сильно бьется сердце. Тело Чимина будто всё пульсировало. Так он никогда не волновался, но сегодня он танцевал не для того, чтобы показать людям свою красоту. Он должен был танцевать, чтобы перестать молчать. Чимин не знал, каких сил стоило Юнги заговорить с ним первым, поэтому хотел хоть как-то показать, открыться. Ненастойчиво, но по-настоящему. — Я так рад, что мама приехала, — Тэхён подошёл к нему и тоже посмотрел, где сидят его любимые. Чимин закивал — он тоже был рад видеть её, но не смог выронить ни звука от волнения. — Ты справишься, Чимин. Тэхён смотрел ему в глаза и держал его за плечи, пока на сцене затихала музыка и заканчивалось чужое выступление. За кулисы впорхнули взбудораженные девушки в летящих платьях, громко щебеча от восторга, но Тэхён продолжал смотреть на Чимина. — Я так хочу, чтобы он увидел, Тэхён, — с надрывом прошептал он, когда конферансье стал объявлять следующее выступление. — Лучший выпускник танцевального направления… — зазвучало со сцены, и Чимин задержал дыхание. — Так танцуй, — сказал ему Тэхён. — Пак Чимин! Пол сцены был нагрет софитами, и, шагая босиком, Чимин ощущал тепло. Сейчас сцена была погружена в темноту, а зрители ждали его и то, что он им готовился показать. Чимину было всё равно на всех, — на однокурсников, на преподавателей, на ребят в оркестровой яме, — всех, кроме Юнги. Тепло ладоней Тэхёна, подтолкнувшего его к выходу, ощущалось невесомой поддержкой. Чимин выпрямился, напряг всё тело, и музыка зазвучала, пуская мурашки по бедрам и предплечьям. — Под что ты танцевал? Звучало… пронзительно. — Случайно нашёл на флэшке. Только автора никак не могу найти. Страхам под жаром софитов не было места — они сгорали, едва успевая появиться в груди, и Чимин вспоминал. Воспоминания кружили над ним, как вороны, и он зажмурился, не зная, как чувствовать меньше. Он танцевал для него, для себя, для них — чтобы они могли понять, могли… Что, если Юнги станет таким же, как тот, кто похоронил Чимина заживо? Если бы не Юнги, если бы не он… Чимин не научился бы терпению, смирению и внимательности — он впервые почувствовал, что даже в темной комнате, накрытый тяжелым одеялом, был не один. Для него хотелось сиять, для него хотелось расти, как упрямые одуванчики, — прямо сквозь камни. — А что именно ты пытаешься выразить? — Борьбу воли и отчаяния. Он хотел так много! Так много, что это желание не умещалось в его груди. Но это было страшно: что, если он не сможет с этим справиться, что, если это его разрушит? Что, если в итоге он останется не только наедине с одиночеством, но и потеряет себя? — Передашь Юнги «спасибо» за кофе? — Ему просто по пути, ты же знаешь. Для тебя ему всегда по пути. Те, кто хотел его любить, продолжали его любить даже с ножом, воткнутым им в спину. Всё, что Чимин мог сделать для них — дать им время, даже если ожидание казалось смертельной мукой. Но это время... — Но я не готов любить тебя так, как хотелось бы, прости. — Пожалуйста, не извиняйся, только не ты. Каким глупым нужно было быть, чтобы забыть о том, что раны не излечиваются за день? Чимин царапал себе ребра острыми пальцами, сворачивался в маленький клубок, а затем взлетал, и пол под ногами исчезал. — Если ты позволишь, я хочу любить тебя в ответ. Не думаю, что это изменится. — Я не знаю, сколько продлится это чувство, но если ты… — Я буду ждать. Сколько понадобится, я всегда буду. Все время в этой жизни он был готов отдать, отдать столько, что самому ничего бы не осталось, только, пожалуйста, пожалуйста, пусть этот человек будет счастлив… Они молчали, едва касаясь друг друга своим теплом, и Юнги подрагивал, чувствуя, что хочет назад, в ту рутину, где Чимин сиял иначе. Когда в ночь перед отлётом Чимин пришёл к нему, один и без предупредительного сообщения, а потом поцеловал, вложив всю горечь нежеланных чувств, Юнги рассыпался. Боже, даже если не с ним, даже если Чимину придется остаться одному, даже если он будет помнить и сожалеть всю свою жизнь… Они смотрели друг другу в глаза, почти ненавидя друг друга за то, что ломали и ломались, звуча как противная секунда в их скудной септиме. Но если ему предоставят шанс, если снова возьмут за руку, выберут его так, как сам Чимин боялся себе позволить, так, что никуда не отпустят… Когда Чимин выцеловывал ему ключицы, согревая холодное сердце своим жаром, когда он позволял прикасаться к себе так, словно отдавал себя всего Юнги в руки, когда выгибался в удовольствии, жмурился от ощущений, Юнги казалось, что его наконец выбрали. Юнги был единственно верным выбором, и Чимин мог лишь показать, что чувствовал. Он рвался, метался, тянулся ввысь и разрушительно падал так, что колени разбивались в кровь, он бежал от себя и к себе, не замечая, как бежит по кругу, но наступало время остановиться, принять то, что случилось, и, если не простить, то отпустить свои ошибки. Музыка умирала вместе с ним, и, ненавистная, звучала тише, чем собственное сердце. Чимин испугался, потеряв эту невидимую нить, но тело двигалось само, вымученно наученное. Эта музыка была с ним всё это долгое время, то в зимнем утре, то в старой сломанной флэшке, но сейчас… Дыхание заканчивалось, в голове появился шум, и с последней нотой Чимин открыл глаза. Софиты выключились, и он стоял темным силуэтом на темной сцене. Его грудь поднималась и опускалась, но он не замечал ни того, как тяжело дышал, ни того, как неровно билось его сердце, и продолжал искать глазами свою любовь. Зал стоял, оглушительно аплодируя, и все взгляды были прикованы к нему, но секунды шли, и среди этих взглядов Чимин никак не мог найти тот, который жаждал зацепить, приковать к себе. Хосок тоже аплодировал, как и все остальные приглашенные, но место рядом с ним пустовало. Что-то внутри разорвалось, и тело двинулось вперёд, склонившись в благодарности зрителям, но из глаз полились слезы. Шаг, второй — он метнулся со сцены, как мотылек от костра, заглушив первые всхлипы. Хотелось кричать. Почему он ушёл? Плечи затряслись. К нему подошёл кто-то из выступавших, но Чимин отвернулся, махнув рукой, чтобы никто его не трогал. Он ушел, потому что Чимин не смог донести до него то, что чувствовал? Или он ушел, не желая слышать? Бесшумные всхлипы становились громче, а на сцене заиграл саксофон. Спокойная серенада лилась, как газовая ткань, окутывая разбередившиеся раны, и любовь внутри смирялась. Рыдала, как младенец, звучала с каждым тактом громче, но болела немного меньше. Даже если Юнги ушел, он подарил Чимину всё, что имел. И музыку, и чувства — вручил в маленькие ладошки, ничего не сказав напоследок. Щёки покалывало, Чимин стирал слёзы, не давая им капать с его лица. Они растворялись, как маленькие привидения — теплом и светом, и вместе с болью приходило облегчение. — Чимин, – кто-то прошептал сбоку, и Чимин поднял взгляд. Юнги стоял, за кулисами, рядом, и к нему хотелось протянуть руки, но Чимин одернул себя. — Чимин, ты танцевал под мою музыку. — Прости меня, — всхлипнул Чимин. — Я так хочу, чтобы ты был счастлив, но мне так… — Не говори, не говори ничего, — Юнги сделал шаг вперёд и обнял его. Чимин чувствовал, как тепло проливается на него. Они оба дрожали. — Даже если ты полюбишь кого-то ещё, пожалуйста, прошу тебя… — Чимин почти не слышал, что говорил, но Юнги не отпускал его, крепко сжимая в объятиях. Музыка со сцены продолжала звучать, сменяя грусть на светлую-светлую тоску. Так звучало примирение, так звучала благодарность, так звучала любовь, которую они растерзали и собирали заново. — Посмотри на меня, — Юнги обхватил его лицо, и Чимин увидел, как дрожат чужие глаза. Юнги искал что-то, вглядывался настолько пристально, что, казалось, видел все трещинки, и в то мгновение, когда серенада достигла своей высшей точки, поцеловал Чимина. Горький, как тёмный шоколад, но сладкий, безумно нежный, искренний, как все их поцелуи, он был освобождением. Обещанием остаться, обещанием вернуться. Губы обоих дрожали, и Чимин плакал, но плакал от радости. — Что это значит? — спросил он, когда Юнги отстранился. — Значит, что я люблю тебя, Чимин, даже если мое сердце снова будет разбито, я хочу, чтобы это был всегда только ты, — сказал он, и музыка со сцены затихла, оставив после себя розовое тепло рассветного солнца. — Я люблю тебя, — зашептал Чимин, снова утирая слезы, и ярко улыбнулся, как и Юнги. Они обнялись, крепко, словно приковывая друг друга к себе. Между ними дрожал воздух, между ними разрушались все преграды. Тэхён на сцене плакал, едва дыша от благодарности и такой же, как и раньше, неизменной, глупой любви. Тепло музыки, тепло чувств — всё переполняло настолько… В первом ряду сидели его любимые люди, а мама с Гуком и вовсе, встав со своих мест, подошли так близко к сцене, что Тэхён видел, как сияют их глаза. Воздух в легких забурлил, а в горле родился звук: — Мама… — Тэхён заискрился, и кудри на его голове взметнулись, как и он сам, когда он продолжил. — Мама, я звезда! — метеором он спрыгнул со сцены, прямо в объятия к Чонгуку. Саксофон больно ударил младшего по запястью, снова, но он смеялся, мама смеялась, обнимая их обоих, и зал восторженно хлопал, пусть главный судья, сморгнув слезы, недовольно нахмурился. Юнги смеялся со всеми, обнимая Чимина, и, наконец, знал — он счастлив.