Сломанные кости

      Блядская бессонница не отпускает, и я через силу глотаю снотворное в тупой надежде, что этой ночью смогу спать без кошмаров, в лучшем случае вовсе просто уснуть.       Слишком поздно вспоминаю, что незадолго до этого съел три таблетки обезболивающего с расчётом на то, что они успокоят ни на секунду не утихающую боль. С кривой усмешкой ловлю себя на мысли, что побочный эффект от смешения препаратов совсем скоро должен дать о себе знать, но отгоняю от себя эту тревогу, вглядываясь в холодное февральское небо, облокачиваясь о края балкона.       Холодные поручни режут голые руки, мысленно ругаю себя за неосторожность, но почти тут же отмахиваюсь от этих мыслей — уже утром я буду неспособен встать с постели, сражённый ознобом и температурой, но я не хочу жалеть это тело.       Зачем, если оно давно мертво?..       Не знаю, вырывать ли тебя посреди ночи на встречу со мной. Я слишком многого хочу и прекрасно понимаю, что для тебя полночь наверняка уже окутана сном, коего я, к сожалению, давно лишён. Медленно выдыхаю, доставая из кармана ночных шорт пачку сигарет и зажигалку, с тихим смехом отмечая, что так и не вытащил их оттуда, хотя надо было бы. Стоит мне зажать белую меж зубов и заметить, как пламя сверкает в темноте, как вдруг из комнаты доносится мелодия. Я узнаю её и тихо смеюсь себе под нос, прекрасно понимая, что всё это лишь игры моего разума.       Эта песня не могла звучать сейчас, сама включиться не сумела бы тоже. Мелодия уже давно поставлена на твой номер, который я не удалил даже после того, как мы расстались. И я до последнего уверен, что всё происходящее лишь дурной сон, что это очередное наваждение, галлюцинация, миф.       Это не можешь быть ты.       Взгляд цепляется за экран мобильника, высвечивающего твоё имя. Закрываю глаза, вдыхая носом полную грудь воздуха и надеясь тем самым успокоить ставшее частым биение сердца. Это не можешь быть ты, как же так? Мы расстались уже так давно, но до сих пор ты мучаешь меня, до сих пор такими звонками напоминаешь, как нам было хорошо вместе, а потом плюёшь в трубку о том, как ненавидишь меня за то, что я всё разрушил.       Я сам себя ненавижу.       — Да? — не знаю, почему трубка сейчас у уха, почему задерживаю дыхание, почему глаза слезятся не от режущего воздуха, а, кажется, слёз. — Это… это действительно ты? — Не знаю, почему уточняю, почему спрашиваю, почему вообще что-то говорю сейчас. Это всё ведь только игра моего больного воображения, не более того. Зачем я подыгрываю?       — Чанёль.       Внутри что-то холодеет. Я давно не слышал твоего голоса, и сейчас он кажется до ужаса реальным, словно ты находишься тут, совсем рядом. Закусываю губу, понимаю, что перед глазами проносится множество моментов, проведённых вместе с тобой. Так много счастья, так много нежности и добра… что я сам же и уничтожил, так и не сумев принять мысль, что заслуживаю твою любовь. Ты ненавидишь меня?.. До сих пор так сильно ненавидишь, да?..       Когда чувствую прикосновение твоих пальцев к своей талии, теряю способность держаться на ногах. Больно бьюсь коленями об пол и зажмуриваю глаза. Тошнота подкатывает к горлу. Эти галлюцинации доведут меня до смерти. Но боль реальна — о, она очень реальна, и кровь на моих руках даже пахнет слишком… по-настоящему. Хочется проснуться, но я не просыпаюсь. Не могу дышать. Твои глаза не наполнены сожалением, я знаю, что ты счастлив лишить меня жизни, ведь… 　«У тебя нет права дышать, сука. 　　Ты заплатишь за всё, что натворил. 　　　Я найду тебя и уничтожу, сделаю то, 　　　　Что не смог довести до конца твой папаша. 　　　　　Я приду за тобой»       Дыхание становится тихим и стук сердца наконец сбавляет ход, остановившись где-то между тупым «мне жаль» и заезженным «прости», которое не имеет никакого, сука, смысла. И вот я наконец ухожу, освободив мир от грязи...