Love letters

      I       Поначалу всё кажется безоблачным и многообещающим, как в одном из тех сомнительных фильмов про взросление: пламенный привет прямиком из начала второго миллениума, заезженная попса в качестве саундтрека.       Их заброшка становится маяком, символом подростковой дурости, тайком добытое пиво на вкус почему-то кажется сладковатым, далёкие огни Сан-Мишуно напоминают о доме.       Андре отворачивается и полупьяно смеётся в прохладный воздух.       Он почти спокоен, почти счастлив, читает книги одну за другой и на прощание целует Мервина в губы, и у него всё хорошо.       У Уилла тоже, вроде как.       Вопиющую незавершённость, скребущую нутро, Андре запихивает куда подальше, потому что подвешенность ситуации, не дающую спать по ночам, замечает только он один. Как и то, что время и гравитация плюют на собственные законы, оставляя его висеть в пустом пространстве, в ожидании чего-то извне.       Чего-то, что не придёт.       Все слова, которые он никогда не произносил вслух, все прикосновения, которым не позволял случаться, висят над его глупой головой дамокловым мечом, и Андре не готов подписывать себе смертный приговор. Поэтому просто прячет крепко сжатые кулаки в карманы.       Чёртов Рэйли-Раш сажает Чарити к себе на колени.       Андре хочется вылезти из собственной кожи.       Он правда не думал, что это продлится так долго, надеялся, что не продлится, и каким-то образом взрастил в себе неприязнь к этой недалёкой милой девчонке. Это гадкое, чужеродное чувство с каждым днём становится всё больше и напоминает назойливую муху, бьющуюся в потолок.       В какой-то момент до него доходит, что это, наверное, ревность или зависть; это заставляет его стиснуть зубы и пообещать себе, что он никогда не признается в этом вслух. Как и не скажет, что Чарити недостойна Уилла. Или что сам Андре смотрелся бы на его коленях куда лучше.       Вообще-то, он никогда не имел намерений разводить из этого дешёвую драму, но иногда подросткового ангста становится попросту слишком много на него одного. Разобраться этим хочется, но забыть — куда больше, поэтому Андре зовёт Мервина на свидание и держит его за руку, и это приятно, просто по-другому.       Тем же вечером, распрощавшись, Андре прячется под одеяло, как в детстве, дышит через раз и делает вид, что его не существует.       II — Я, блять, в душе не ебу, что мне с этим делать, — выплёвывает Уилл, от досады несильно дёргая себя за волосы. — Не знаю, нахуя ему вообще надо было пиздеть о таких вещах. Сюр какой-то.       Андре, глубоко выдыхая, упирается спиной в ледяную кирпичную кладку, со страдающим лицом наблюдая за тем, как Уилл раскидывает по бетону пустые банки, которые они в спешке оставили здесь в прошлые выходные.       Мысленно делает пометку, что нужно будет вынести весь этот срач, здесь и без них строительного мусора целые горы. — И, главное, когда всё выяснилось, он что? Да ничего, ни бе, ни ме, блять, — Уилл поначалу даже голоса не повышает.       Матерится сдавленно сквозь сжатые зубы, швыряет мелкий мусор в зияющие дыры оконных проёмов. Дышит неглубоко и часто, и из-за температуры его вдохи обращаются в пар, делая его похожим на разъярённого дракона.       Нечастое зрелище, учитывая, что Андре и припомнить не может, когда в последний раз видел его таким взбешённым. Чувствует себя растерянным, залипая на то, как в вечернем солнце переливаются непослушные волосы Уилла, как светлые пряди хлещут того по щекам, когда он слишком резко дёргает головой.       Как от холода или злости розовеют его щёки.       И поджимает губы. — Пиздец, — растерянно давит из себя Андре, опуская взгляд.       Ничего больше сказать почему-то не выходит; все слова кажутся неловкими и недостаточно искренними, голова ощущается лёгкой и пустой, как воздушный шарик. Время ползёт к семи, небо начинает темнеть.       Андре тянется в карман куртки за пачкой и зажигалкой, путаясь в собственном шарфе. — Уилл, — Хастингс плюхается на диван, хлопая ладонью по выпирающим пружинам рядом с собой, — двигай сюда.       И тот отрывается от жестяного футбола, напоследок запуская первую попавшуюся под ноги банку в сторону лестницы, садится рядом. Они слушают, как банка звенит свой путь по ступеням вниз. Андре пару раз вхолостую щёлкает зажигалкой, подмёрзшей даже у него в кармане, а потом тянется прикурить.       Уилл ёрзает. — Кажись, я только что отдал свою анальную девственность этому сраному дивану, — он едва успевает договорить, а Андре уже давится первой затяжкой, и без того тяжёлой и горькой; кашляет с полной готовностью выплюнуть лёгкие, едва не роняя сигарету себе на колени.       Уилл вымученно ржёт над ним, откидываясь на спинку дивана. Андре честно пытается сдержать собственный смех, когда тянется отвесить ему подзатыльник. — Кринжатина, — припечатывает он, передавая сигарету.       Но Уилл не отвечает, и какое-то время они сидят в полной тишине, по очереди выдыхая дым в холодный воздух, слушая шорохи проезжающих мимо машин. Андре не хочет влезать со своими советами, не хочет давить, поэтому как бы невзначай кладёт руку на чужое плечо, несильно сжимая окоченевшими пальцами.       Это всё, что он может сделать.       III — Уилл, а помочь? — тянет Чарити, её лицо выражает крайнее недовольство, пока она пытается стащить монструозных размеров чемодан по крутой лестнице автобуса.       Рэйли-Раш закатывает глаза, но возвращается, подхватывая чемодан снизу и тут же плюхая его на пыльный асфальт Дель-Соль-Велли.       Какое-то время Андре просто ехидно наблюдает за их вознёй, стоя возле передних сидений, но потом водитель начинает приглушённо ворчать со своего места, и всем троим приходится поторапливаться.       Спрыгнув с последней ступеньки, Андре вдруг ловит себя на мысли, что не может понять, что слепит больше: жаркое солнце или золотые отблески в волосах Уилла. Впервые за долгое время он выглядит счастливым, сияет, как начищенная монета, и синяки под его глазами кажутся почти незаметными с такого расстояния.       Огонь в его глазах греет Андре сердце.       Закинув руку на чужое плечо, Хастингс выдыхает: — Ну, погнали? — Ещё спрашиваешь, — Уилл хлопает его между лопаток и с нескрываемым восторгом оглядывает потрёпанное здание общежития.       IV       На заднем дворе оказывается миленько. Стол с зонтиком от солнца и четырьмя вопиюще несочетающимися стульями, жестяная канистра вместо мангала и переносная барная стойка. Андре осматривается осторожно, вглядывается в короткую, выжженную до желтизны траву, в росчерки алого на небе, которые на горизонте цветом смешиваются с загорающимися огнями города восходящих звёзд.       Температура в Дель-Соль-Велли и не думает снижаться даже к вечеру, но солнце уже не опаляет так нещадно, а ветер, дующий откуда-то с океана, кажется мягким и нежным. Тоска по дому не накрывает его с головой, не топит, лишь скребётся ненавязчиво где-то на задворках.       Хастингс тяжело выдыхает, бездумно тыкая пальцем в привязанный к одному из стульев гелиевый шарик и тот, медленно качнувшись, возвращается в прежнее положение.       Должно быть, привет с прошлой вечеринки. Он чувствует себя этим шаром — лёгким, пустым. Немного бессмысленным. И крепко привязанным к чему-то тяжёлому, потрёпанному и не выписывающемуся.       Ниже по улице, визжа шинами, пролетает машина какого-то сумасшедшего, и наступившая после этого тишина кажется почти оглушительной, хотя из-за двери, за которой он оставил толпу обитателей общаги, — а вместе с ними и Уилла, — всё ещё доносятся чужие голоса и смех.       Кажется, они решили соорудить приветственное барбекю.       А потом Андре различает звук, которому ранее не придавал значения. Мерные негромкие удары чего-то сравнительно тяжёлого о землю так легко не заметить.       Тук.       Тук.       Тишина.       Он заворачивает за угол как раз вовремя, чтобы увидеть, как баскетбольный мяч влетает в кольцо без сетки, мгновенно, словно сам по себе, возвращаясь к хозяину. Широкая спина, взъерошенная макушка.       Обитатель общежития отходит подальше, уверенно ведя мяч, а потом снова запускает его в корзину. Андре мнётся, прежде чем немного неловко сказать: — Привет? — обладатель взъерошенной макушки тут же оборачивается на его голос, даже не вздрогнув. — Извини, если напугал. Только въехал, вот, — Хастингс разводит руками, — осматриваюсь. Я Андре. — Не напугал. Гэровалд.       Его глаза кажутся золотыми в свете заходящего солнца.       Гэровалд оставляет мяч на земле, подходит ближе, — он оказывается выше практически на голову, — и Андре протягивает руку. Его ладонь кажется почти комически маленькой на фоне чужой.       У Гэровалда крепкая, но формальная хватка, а ещё много мозолей на подушечках пальцев и очень горячая кожа.       Может, во всём виновато дельсольвелльское солнце.       Андре отпускает чужую руку, и тут же понимает, что имя кажется ему знакомым. Хочется произнести вслух, чтобы понять, как оно ляжет на язык, но вместо этого он просто вглядывается в хмурое лицо, немного задрав подбородок, и нужная мысль почти сразу даёт поймать себя за хвост.       Запах смолы, хвойные деревья, острыми верхушками подпирающие небо. Секвойи? Он не помнит, но помнит, что солнечные лучи едва доставали до сухой земли, путаясь в ветках. Как и каменистый берег мелкой речки, окружённой скалами, состязание в рыбной ловле- — Что? — спрашивает Гэровалд, хмурясь в ответ на пристальный взгляд.       Андре тут же тушуется, слишком ушедший в воспоминания, а потом спрашивает про Гранит Фоллз и летнюю смену лагеря, зачем-то пытаясь впихнуть в свой вопрос все детали, которые помнит, но большая их часть, — та, что не связана с Уиллом, — уже давно выскользнула из памяти.       Тогда Гэровалд отвечает: — Ну да, — вот так запросто, грузно пожимая плечами. — Значит, знакомы.       Мальчишка с зализанной набок чёлкой и щелью между зубов, точно. Андре подружился с ним после той глупой ссоры с Уиллом. Вредный, но забавный — стоит перед ним прямо сейчас.       Чёлка всё ещё зализанная, но вредности, вроде как, поубавилось, а ещё в его речи что-то неуловимо изменилось. Годы придали этому изменению неизбежный характер, разумеется, но Андре гадает, быть может, дело в акценте. Быть может, ему просто кажется.       Он улыбается. — Ага. Знакомы.       V — Блять, Уилл, ты так до вечера вусмерть нажраться успеешь, — Андре выдёргивает из рук Уилла полупустую банку и отставляет её на стол, — кончай уже, а? — Пивом нажрусь? Да я тебя, ебать, умоляю…       И кидает в Андре помятой подушкой.       Тот матерится и ловит её в считанных сантиметрах от несчастной банки, стоящей опасно близко к ноутбуку. Уилл хихикает, и его тихие смешки смешиваются с вибрацией входящего звонка на телефоне Андре. Он шикает и машет рукой, после короткого разговора объявляя: — Вставай, пьянь, отец приехал. Поедем на звёздную аллею смотреть.       Рэйли-Раш поднимается с потусторонним кряхтением, но стоит ровно, — хороший знак, без сомнений, — и они торопятся вниз.       Эллиот действительно отвозит их к аллее славы, и Уилл тыкает во все знакомые имена с круглыми глазами, а потом они проезжают мимо крупной киностудии, масштабы которой заставляют невольно затаить дыхание, несмотря на то, что Дель-Соль-Велли пора прекратить выжимать из некоторых франшиз деньги, снимая один дерьмовый сиквел за другим.       Потом Эллиот спрашивает, как им город и как они устроились, и его нервозность выдаёт только то, что он отбивает неровный ритм пальцами по рулю. Андре отвечает, что здесь очень жарко, и сам начинает нервничать, а потом Уилл вставляет, что пальмы в реальной жизни выглядят ужасно странно.       Они обсуждают то, какие пальмы ужасно странные весь путь до ближайшего Старбакса, где Эллиот уточняет, не знают ли они случайно, что из молочного и сладкого здесь самое вкусное. В этот момент на Андре всем своим весом наваливается осознание ситуации, сразу за ним — отрешённое смирение.       Он советует то, что попробовал в Сан-Мишуно в тот раз, когда они с Мервином решили спрятаться от дождя, и им по какой-то нелепости попался именно Старбакс.       Уилл залипает куда-то в сторону, абсолютно индифферентный к чему-либо, что не жестяная банка, оставшаяся в машине. Он ничерта не разбирается в неоправданно дорогом кофе.       Они заезжают за Беатрис, и она оказывается такой же, как и кофе, который они для неё взяли — сахарной и лёгкой, и Андре почему-то перестаёт нервничать сразу же после того, как они обмениваются приветствиями, и остаток дня проходит удивительно хорошо.       VI — Чел, ты долго ещё пригламуриваться будешь? У Чарити, блять, меньше времени на это уходит.       Андре игнорирует его, но только потому, что сам Уилл в это время сидит на его кровати в трусах и клетчатой рубашке, уже — всё ещё — пьяный и до ужаса растрёпанный. Просунув голову в горловину свитшота, Андре кидает в Уилла майкой, попадая тому прямо в лицо.       Через некоторое время они оказываются перед дверьми спортзала, за которыми музыка громыхает так, что даже в коридоре уши закладывает. Чарити тащит Уилла танцевать, а Андре плетётся к бару, заметив неподалёку от него Гэровалда. — Привет, — Андре салютует ему пластиковым стаканчиком с чем-то алкогольным. — Привет, — эхом отзывается Гэровалд, но его слова тонут в музыке и общем шуме, и Андре читает это по губам.       Дальше разговор не заходит, и они молчат, подпирая стену; Гэровалд незаинтересованно сканирует толпу взглядом, Андре наблюдает за Уиллом; разноцветные блики пляшут в его волосах, пока он танцует с Чарити, и он улыбается, расслабленный и довольный. — Не танцуешь? — вдруг спрашивает Андре у Гэровалда, глянув в его сторону лишь раз, чтобы убедиться, что он всё ещё тут, а потом залипает на гирлянды на барной стойке.       Как они вообще втащили её сюда? — Нет. — А я, наверное, пойду, — он пожимает плечами, оставляет стаканчик на стойке и врезается в толпу, сразу пытаясь продвинуться к Уиллу.       Это не сложно: людей не так уж и много, но пару раз он получает локтём под рёбра, в свою очередь наступая кому-то на ногу, потому что стакан он опустошил не один. Музыка уже не кажется такой громкой, не давит на виски, толпа не душит, а Уилл-       Уилл. — Уилл, — Андре кладёт руку ему на плечо, отвлекая от Чарити, но та жмётся к нему, говорит, что пойдёт за напитком, что уже натанцевалась, и на прощание оставляет на щеке Уилла поцелуй. На его коже остаются блёстки. — Йоу, — Уилл запоздало хлопает его по плечу в ответ, продолжая пританцовывать.       Андре присоединяется, но кто-то из них начинает дурачиться и пихаться, и в конце концов они сгибаются пополам со смеху; приходится вынырнуть из общей массы людей. На противоположном конце зала всё ещё стоит Гэровалд, возле барной стойки несколько человек, включая Чарити, вовлечены в разговор ни о чём.       Они не подходят ни к кому из них.       Уилл тянет его к стене, Андре пьяно залипает на него, думая, что всё это — чертовски глупо, но не может ничего с собой поделать, потому что свет красиво падает на волосы Уилла, — тот явно подзабыл, что такое парикмахерская, — перекрашивает радужки и сглаживает тени, и Уилл улыбается широко и открыто, а ещё за то недолгое время, что они провели в Дель-Соль-Велли, солнце успело щедро насыпать веснушек ему на щёки, и он- — Бля, ты живой вообще? — больше не улыбается. — Нет, не совсем, — Андре хихикает. — Умудрился упиться раньше тебя.       Уилл смеётся и закидывает руку ему на плечо, и Андре чувствует, что падает. Не буквально, но из той невесомости, неопределённости, которую сам себе выдумал, хотя всё было очевидно с самого начала. След на щеке Уилла ловит свет, когда он двигается.       Воздушный шарик лопается.       На языке оседает горечь.       Подросткового ангста, вроде, снова становится многовато, но это приятно, пока музыка не заканчивается, Чарити не отходит от бара, разноцветные пятна гуляют по толпе, и они с Уиллом просто стоят в отдалении, переводя дыхание.       VII       Он умудряется нажраться ещё сильнее к середине ночи, и каким-то чудом ничего себе не ломает, выбираясь на улицу, а потом ещё минут пять ищет зажигалку по карманам, матерясь в полголоса.       Затягиваясь, он не кашляет, но как-то судорожно облизывает губы и сглатывает.       Горько.       Андре окликает Гэровалда раньше, чем успевает осознать, что тот попал в поле его зрения. — Уже уходишь? — Андре отщёлкивает наполовину недокуренную сигарету куда-то в сторону и подходит чуть ближе. — Да.       И всё. Хастингс мнётся с ноги на ногу, а потом вдруг говорит, что тоже уже уходит, и им по пути. Весь путь до общежития Гэровалд заставляет себя идти медленнее — Андре запоминает это и размытые огни вокруг.       Когда он валится на подушку в своей комнате, он уже не помнит, говорили ли они по пути, сказал ли он что-то тупое и как много выпил. Помнит, что глаза у Гэра даже в темноте отливают золотом.       Помнит, что не собирался уходить. - fin - 11092020