Ring around the roses

У Гарри было отвратительное предчувствие. Оно обрывало дыхание подобно самому сильному удару, цеплялось за сердце, словно паук с его мохнатыми лапками, оно заставляло дрожать все тело как в лихорадке, и путала мысли хлеще алкоголя, о котором так часто говорили взрослые. Уже сколько минут мальчик ворочался, пытаясь унять сердцебиение и побороть непонятное чувство тревоги, но все было без толку. Тонкое старое, с огромными дырами одеяло давно уж было сброшено на пол, а скомканная заплесневелая простынь теперь покрывала едва ли половину кровати. Гарри протяжно вздохнул и бросил взгляд на стену. Едва различимые тени причудливо дрожали, словно дикие монстры. Они постоянно менялись и танцевали свой безумный танец в тусклой полоске света, исходившей из щели в двери. Они зачаровывали. Но даже такое зрелище не могло отвлечь мальчика от его мыслей. Ему надо бежать... Внезапно перед его взором предстало лицо того юноши. Этот образ был до жути четким, ни один свой сон он не видел так ясно, как это. Закушенная до крови губа, мутный взгляд и едва различимый стон, вырвавшийся против воли. И глаза. Глаза полные боли. Мальчик резко сел на кровати. Он должен немедленно найти его! Гарри посмотрел на дверь. Насколько он помнил, Дурсли так не съездили за новым замком, взамен того, что заржавел и в один прекрасный день просто треснул. И это просто замечательно. Он с азартной улыбкой взял старый молоток, который дядя Вернон забыл здесь едва ли не до его рождения, и, неуклюже размахнувшись, высадил его замок ударом. Гарри стоял, не смея поверить в то, что у него получилось. Действительно получилось, черт возьми. Распахнув дверь, Гарри на мгновенье зажмурился от яркого света, но тут же взял себя в руки и побежал по направлению к лесу. Дверь в чулан протяжно заскрипела. *** Меня поймали. Я в ловушке. - Хех, планировал убежать, не так ли? - засмеялся высокий кареглазый брюнет. С виду худой и слабый, он обладал просто невероятной силой и ловкостью. Один его взгляд приковывал к месту, он был подобен хищному зверю... Если бы не был таким жалким ничтожным моральным уродом. Я червяков и то, уважаю больше. Жалкая ничтожная тварь. Чтоб ты горел в аду. - Ого... Вот это взгляд. Вы только посмотрите... Другой парень неторопливо подходит ко мне, и резко поднимает за подборок вынуждая смотреть ему в глаза. Черные бездонные глаза, лишенные всего человеческого. Глаза блохастой псины. - Ничего... Сейчас он станет куда покладистее… - он достает какой-то предмет из кармана куртки, и я с замиранием сердца узнаю в этом шприц. Какого... - Мы тут слышали интересную новость... - начинает брюнет - Говорят, ты спутался с каким-то парнем, причем у вас возникли такие отношения, что ты не захотел выдавать его даже под страхом адской боли, если не смерти... Я резко распахиваю глаза, дрожа всем телом. Нет... - Смотрите-ка! Да это была правда! Нет... - В таком случае тебе будет очень весело... Прекратите! - Не надо, пожалуйста! - мой голос срывается. Я едва дышу. Со всех сторон слышится жуткий смех. Мое сердце пропускает два тяжелых удара, и иголка входит в мою вену. С моих губ срывается едва слышный стон. - Как нам ни приятно слушать, как ты нас умоляешь... - Мы хотим развлечься... К тому же... Их слова теряются. Сознание словно окутано ватой, смысл звуков не доходит до меня. Все тело горит и трепещет. Я почти теряю контроль над мыслями и сознанием. Это... - Хех. Приступим? *** - Аааах... Треклятущий... наркотик... - мое дыхание сбивается. С каждым их насмешливым смешком, с каждой секундой проведенной с ними я ненавижу себя все больше. Я изо всех сил дергаю веревки на руках, но они не поддаются. Я закусываю до крови губу, но все равно не могу сдержать стона. Я их ненавижу, но получаю чистое удовольствие от их прикосновений. Жалкое ничтожество. - Хэй, посмотрите, а он присмирел, - насмешливого тянет высоченный парень с черными, слегка вьющимися волосами. Кажется, его зовут Сириус. - Разумеется, присмирел. После такого-то афродизиака. Я поражен, что он вообще сопротивлялся. Я шиплю. Отчаянно. Безысходно, когда чья-то ладонь спускается ниже спины, поглаживая меня через одежду. Я вскрикиваю. Пошло. Просяще, когда эта самая рука забирается мне под джинсы, надавливая на вход. Я не смотрю. На их лица, руки, усмешки, превосходство. Я не слышу. Хруста осколков разбитой вдребезги гордости, стенаний растопченной добродетели, треска сгорающего дотла самоуважения. Я прогибаюсь в пояснице, хватая ртом воздух. И почти сдавшийся пламени этой безумной агонии, я замечаю Его. Он стоит между деревьями, растерянно моргая своими зелеными глазищами. Во взгляде святой ужас, боль и непонимание. Он весь дрожит, мечется между желанием остановить и неспособностью сделать это. Я готов умолять о смерти. Лишь бы он перестал смотреть. Лишь бы он никогда не знал меня. Лишь бы я никогда не знал его. Во взгляде этого ребенка вспыхивает отчаянная решимость. Ты же не посмеешь... Я хочу вырваться, удержать его, криком заставить остановиться. Но он, как истинный герой, со всем пафосом и патетикой, каких еще не видывали легенды, выходит из своего укрытия, картинно заявляя: "Отпустите его" Я бы рассмеялся над ним. Но сердце сжимается в понимании того, что с ним сейчас будет. Я до боли, до черных кругов и белых пятен зажмуриваю глаза. Они не посмеют... Я слышу их смех и его резкий крик. Я не позволю... Сила во мне начинает пульсировать. Это крайне болезненное и неприятное ощущение, но что-то принуждает меня не останавливать процесс. Вены вспыхивают синим светом, кровь вперемешку с магией струиться по ним рваными толчками, и за секунду до того, как я осознаю происходящее, взрыв мощнейшей энергии, отбрасывает всех на несколько метров. Перед тем как свалиться без сил я краем сознания подмечаю: мальчишку волна не задела... *** Мое сознание медленно проясняется и первым, кого я чувствую, становится этот треклятый мальчишка. Его руки на плечах, горячее дыхание на макушке, тепло его тела... И магия. Слишком пульсирующая, слишком непостоянная будто он.. взволнован чем-то. Спросить будет не лишним. Я медленно открываю глаза, но шипя, резко отстраняюсь. Он смотрит на меня непонимающим взглядом. Я утыкаюсь в его плечо, комкая ткань на свитере. - Тот наркотик... все еще... действует... - сдавленно выдыхаю я, зажмуриваясь до черных кругов. Он осторожно проводит ладонью по спине, вызывая у меня крупную дрожь. Не знаю, проверяет ли он, или насмехается, но я заставлю его прекратить. Немедленно. Уже приготовившись выдать что-нибудь уничтожительное, я натыкаюсь на его решительный взгляд. И все мои намерения летят в Тартары. Я прекрасно понимаю, что значит этот взгляд. И я также отчетливо вижу, что он собирается сказать. Но мне не хватает сил, чтобы просто пресечь эту попытку. - Что мне нужно делать? - тихо произносит он, сильнее прижимаясь ко мне. А я не могу сдержать ни его, ни себя. И я со стоном вжимаюсь в его руку, щурясь, но не позволяя себе закрыть глаза. Я слежу за каждым его движением, за каждой эмоцией. Кровь оглушительно пульсирует в висках, когда он проникает своей тонкой ладонью под ткань штанов, плотно обхватывая член. Я вскрикиваю. Движения его пальцев резкие, хаотичные, свободная рука ложится на поясницу, лоб прижимается к моему. Он не отводит своих ядовито-зеленых глаз от моих. Я не отвожу свои, почти черные от его. Слегка наклонив голову, он впивается мне в губы, не прекращая движений. Я вздрагиваю, но послушно раскрываю рот навстречу его поцелую. Неумело, странно неправильно, но он доводит меня до исступления. Рука, лежавшая на пояснице, проскальзывает под одежду, дразня вход, и я с громким стоном насаживаюсь на его пальцы, тут же закусывая губу. А он лишь странно смотрит, без смеха, без насмешек, без превосходства. Я не верю в это. Я рвано дышу, резко выдыхая, когда он проходит пальцами по простате. Мерлин свидетель, как я хочу, чтобы на их месте оказалась его возбужденная плоть, меня бросает в дрожь от одной мысли, и я издаю тихий стон, утыкаясь в его плечо. Я не позволю себе просить об этом. Я не хочу, чтобы подобное стало всего лишь актом милосердия с его стороны. Пусть это будет прощанием, признанием, утешением. Но только не так. Я чувствую себя гребаным поэтом и лишь мысли, что он, похоже, придерживается того же мнения, не дают мне окончательно погрузиться в самобичевание. Когда пальцев становится три, я уже не сдерживаюсь, беспрестанно насаживаюсь на них, издавая низкие стоны при особо глубоком погружении. Рука на моем члене сжимается и начинает резко двигаться вдоль ствола, большой палец то и дело задевает головку. Я запрокидываю голову, выгибаясь, его зубы на моей шее становятся последней каплей, и я с громким полувскриком изливаюсь в руку, обессиленно прислоняясь к его груди. Он все больше смущается, немного нервно перебирая мои волосы. Видимо, до него плавно начинает доходить, что он только что сделал. Помню, я читал, что чародеи с большим магическим потенциалом могут осознанно или не очень влиять на эмоции, желания, иногда даже умения других магов. Телепатическая связь и все прочее. Я лишь надеюсь, что моя магия не принудила его к подобному. Однако его красные щеки и взгляд, не отрывающийся от пола, сеют в моей душе искренние сомнения. Я медленно отстраняюсь, приводя в порядок одежду. Он по инерции переводит взгляд на белые пятна, вспыхивает еще больше, вздрагивает, жмуриться, словно в ожидании удара или отповеди. А я тихо смеюсь, прижимаясь к нему губами. И первый раз в жизни мне так спокойно. *** Мы сидим в этом полуразрушенном сарае не один час. Здесь витает едва слышимый запах сена и молока, которого я не замечал прежде. Этот мальчишка с до жути смешной сосредоточенностью пытается залечить мои переломы. Признаться, их я тоже не замечал. Афродизиак был тому причиной или этот парень, я не знаю. Да и неважно это. Резкая боль, шипение, его виноватый взгляд. И снова. И снова. И снова... Наконец он удовлетворенно кивает, оставляя мои многострадальные пальцы в покое. Голубоватый мерцающий свет, оплетающий его руки, постепенно меркнет, будто растворяясь, рассыпаясь в пространстве. Я зачарованно наблюдаю, как он встряхивает кисти, словно на них вода, и тяжело вздыхая, приваливается к стене. Смогу ли я привыкнуть когда-нибудь? *** Рассвет нас застает за книгами. Он, сонно потирая глаза, упорно не отрывается от слов, не без усилий перелистывая страницу. Затем он внезапно переводит взгляд на меня, затем снова на книгу, затем снова на меня. Хмурится, вчитывается, неосознанно кусая губу. Наблюдать приятно, но любопытство сильнее. И я, подпирая локтем голову, неотрывно слежу за ним, ожидая, когда же он наконец посмотрит на меня еще раз. Долго ждать не приходится и я, поймав его взгляд, слегка прищуриваюсь, чуть наклоняя голову, вопрошая. И он стал бормотать что-то про забавные совпадения и союз каких-то волшебников, что были как тьма и свет, про раскол в магии на черную, белую и нейтральную, про то, что отношения между обычными магами и некромантами почти никогда не носили другого характер помимо враждебного и еще сотню безыдейных слов. И руки его лихорадочно листали страницы. В его глазах плескался страх моих вопросов. Он чувствовал, что стоит ему замолчать, и я обрушу на него слова, пред которыми он будет беззащитен. А спрашивать мне хотелось. Много и сразу. Хотя бы узнать, что стало с теми парнями, которые олицетворяли мой личный кошмар, хотя бы узнать... Живы ли они. Но я не знал, к каким вопросам он хочет быть глух, не знал, о чем он хочет молчать. Поэтому, я загнал любые мысли и воспоминания о них на самый край сознания. Поэтому, я не проронил ни слова. Потом он ушел искать хоть какую-нибудь еду, благо, сейчас осень, на нетронутых зимним холодом деревьях еще висят яблоки, тонкие корни грибов как никогда прочно впиваются в землю, а кусты с облепихой встречаются на каждом шагу. И я остался здесь с теорией магии, пыльными страницами и старым пледом, который никак не спасал от осеннего мороза. *** Он вернулся уже поздно вечером, слегка потрепанный, но до нельзя счастливый, с огромным ящиком фруктов и грибов в руках. Я как раз уже успел расчистить старый камин, который был завален грудой сожженных досок. Эти же доски были использованы в качестве хвороста, пусть горели они ужасно, и мне приходилось каждый раз с помощью найденных этим мальчишкой спичек разжигать огонь, тут хотя бы стало теплее. И мы всю ночь извращались над едой, пытаясь ее приготовить, нагреть, сварить, зажарить. Экспериментов было много, один страшнее другого, но мне никогда не было так весело. А подогретое пюре из яблок, облепихи и покрошенного в него хлеба с корицей я не забуду никогда. Уже много после мы сидели, укрытые этим чертовым пледом, у теплого камина с переплетенными руками и ногами, рассматривая звезды через огромную дыру в деревянной крыше. И тихая, старая детская песня, что напевал этот мальчишка, едва слышимым эхом отражалась от стен, навсегда оседала звоном воспоминаний на этих прогнивших ветхих досках... Ring around the roses Pocket full of posies Ashes Ashes We all fall down...