Прятки.

— Ты считаешь! — быстро лепечет Эдуард, и уже готов торопливо бежать и прятаться куда-то в ближние кусты только расцветшего гибискуса, ибо за десять секунд далеко не убежишь. Ефим останавливает того, хлопая трижды по плечу, смотря вопрошая. — Я уже водил три раза подряд. — Кравченко по-детски надувает губы и скрещивает руки на груди. Он весь промокший до нитки от октябрьского дождя и старается держаться так, чтобы скрыть это и то, что ему до ужаса, до костей холодно. Ефим хочет ещё погулять с Эдиком. Правда, больше не хочет вести. — Пожалуйста, — просит Эдуард, виновато-умоляюще улыбается и ещё шире открывает свои и так большие карие наивные глаза, — последний раз, а потом я, идет? — Он почесывает затылок и оглядывается на звук изломленной молнии в небе. Эдик вздрагивает плечами, часто моргая, а зрачки из угла в угол бегают. Ефим замечает, что в этих глазах за секунду может промелькнуть усмешка, нахальность, хитрость, безнадежность. Ефим замечает, что где-то в дали устрашающе гремит гром — даже издалека видно, как он эхом прокатывается в тумане и сотрясает почву, прорастая в землю. Ефим замечает, что Эдик тоже замерз. Он сдается, и в последний раз ведет. Канарян победно улыбается, но по-прежнему напуган и бледен как мел. Кравченко косится на Эдуарда, словно выискивая в его облике какие-то недомолвки, но сразу забывает, мол, какая разница. Все равно Бог простит. Поэтому отворачивается, лбом прижимаясь к также промокшему от дождя дереву, как он сам, поэтому поначалу не чувствует. Когда же замечает, отстраняется, протирая тыльной стороной ладони лоб. Эдик тут же заливисто смеется, но Кравченко останавливает его легким тычком в бок. Тот продолжает молчать, и Ефим жмурится, закрывает глаза ладонями, чтобы уж точно Канарян убедился, что он не подглядывает. — Раз, — только Ефим успевает что-то сказать, как слышит позади шелест мокрой травы, — два, — Эдик сорвавшись с места, кажется, споткнулся, после чего последовало еле слышное ругательство, которое и то перебил раскатистый гром, — три, — дерево хоть немного защищало от проливного дождя, только порой на нос капало по несколько капель, — четыре, — Ефим не успел досчитать до десяти, а Эдуарда уже нет, — пять, — еще несколько секунд тишины, и раздается треск ломающихся веток и как бы запоздалое впечатываемое в память эхо, — шесть, — взвизгивает где-то вдали ребенок лет тринадцати, — семь, — и рев падающего в траву мотоцикла, на этот раз уже совсем неподалеку, — восемь, — чувствует, что где-то молния прорезала небо и порыв ветра прокатился по траве и даже завибрировал в проводах, — девять, — Ефим думает, что Эдик уже спрятался, и если его не подводит слух, то тот убежал куда-то на юг, — десять, — Кравченко наконец-то досчитывает до нужного числа, и открывает глаза, убирая руки от лица — после паузы опять раздается удар грома, — кто не спрятался, я не виноват! — кричит он, чтобы Эдуард точно услышал его голос и понял, что он уже начал искать. Звук удара о землю, треск ломающихся веток, крик ребенка, гром, рев мотоцикла, — все это осталось за спиной. Только вой ветра был все таким же наполнено-долгим, чуть скрипящим, полным тоски, но по какой-то странной причине, несмотря на эту полную безнадежности музыку вокруг, ему было почему-то спокойно. Ефим отходит от дерева, и поначалу осматривается, думая, а вдруг Эдуард понадеялся, что он будет искать в заурядных сложнодоступных местах, ведь он в школе всегда отличался своей неординарностью и своеобычным нравом. На это, наверное, он и рассчитывал, ведь Эдик не мог быть настолько простым. Ефим оглядывает кусты японского пиериса, цветки которого похожи на нераспустившиеся подснежники, высокорослой голубики, ягоды которой им запрещала есть соседка, вереска, которая была приятно-лавандового цвета, и даже в тот же только расцветшей гибискус, в котором Эдуард любил прятаться. Смотрит за деревьями, под лавками, горкой. Дождь все усиливается. Кравченко думает, что Канарян умеет хорошо прятаться. Ефим бегает, оглядывает все обшарпанные подъезды, даже несмотря на то, что договаривались не прятаться там, нельзя выходить за пределы площадки. Он чувствует, как его ноги немеют. Больше того, его начинает подташнивать, бьет озноб. Вязаный шарф, который изначально служил согревом, теперь на шее кажется удавкой, а дождь — гребанной тупой шуткой, из-за которой он может слечь с простудой, осложнениями, да хоть пневмонией. И он, без зонта, посреди этого буйства природной стихии. Но это последнее, о чем Ефим думает. Он переходит на шаг, чтобы хоть немного унять неприятные спазмы. Кравченко думает, что Канарян умеет слишком хорошо прятаться. Ефим не успел и до десяти тогда досчитать, как Эдуард уже убежал прятаться. Уже темнеет, дождь начал качать деревья из стороны в сторону. Кравченко в бегу кажется, что шатаются сами стволы. Он чисто физически увидеть не может — взор застилает пелена из слез. Небо не жалеет тротуар, заливая его собственными же слезами. Иногда, на тротуар начинают падать и слезы Ефима. Мокрые волосы липнут к не менее мокрому лицу. Несуществующее невидимое перо щекочет нос, а глаза непрерывно щиплет. Шарф развевается на ветру, в итоге и вовсе слетая с тонкой шеи. Но сейчас ему он не нужен. Кравченко думает, что Канарян чересчур увлекся игрой в прятки. Ефим исходил все вдоль поперек, обыскал каждый угол, каждый след. Он кричит, голос мальчишеский хриплый умоляет выйти, не прятаться больше, но Эдуард все молчит, не подает виду. Наверное, он слышит. Ефим хочет верить, что он, черт побери слышит. Голова предательски болит, кружится. Он не может стоять на ногах. Дыхание как назло сбилось. Но Ефим бежит, бежит неустанно. А незнакомцам, кажись, и дела нет. Бежит себе юноша, заплаканный, с красным, опухшим от слез лицом, с потускневшими от воды враз светлыми волосами. И хоть бы кто спросил, предложил помощь. Может, его даже кто-то и видел? Ефим хочет верить, что его кто-то хоть видел. Иначе быть и не может. Он все же вопит. Не просто кричит, а вопит, истошно, пронзительно, оглушительно, срывая окончательно свой юношеский сиплый от холода голос. Птицы, спокойно сидевшие на телефонных столбах поразлетались врозь, недовольно галдя, мол, чего их с места прогнали. Незнакомцы с зонтами обходят его стороной, думают вероятно, что с психикой что-то не так. Он хочет найти хоть бы тень, хоть намек на то, что он рядом. Он хочет найти Эдуарда.

***

Ефим все ищет. Отчаянно, но безнадежно разыскивает. Но Эдуард молчит. Эдуард улыбается на школьной фотографии. Эдуард пропал без вести десять лет назад.