Сигарету — в окно

Гермиона впервые после войны увидела её в окне противоположного дома и узнала почти сразу. Она, свесив локти с балконной стенки, курила магловскую сигарету, зажатую в её тонких пальцах с привычными чёрными ногтями, смотрела вниз, поправляла падающее на глаза такое же чёрное каре и решительно Гермиону не замечала. Причмокивала вишнёвыми губами, разглядывала жалкие кустики у фасада, которые никто не подстригал уже лет двадцать, стряхивала сигаретный пепел. Глотала серый воздушный дым. Паркинсон вообще с тех пор как-то неуловимо изменилась, подумала тогда Гермиона, наблюдая за ней со своего балкона и покрепче сжимая пальцами книгу в мягкой обложке. Зачем-то переехала сюда и теперь курит — ну не странно ли? Хотя она и сама не знала, зачем отыскала такую глушь и переселилась из родительского дома в затхлую жалкую пятиэтажку, каких в Лондоне осталось едва ли больше десяти. Просто однажды Гермиона решила, что жизнь в центре города, с его постоянным шумом и отсутствием мирного времени для чтения книг, это что-то совсем не для неё. Гарри сказал, что она поступает правильно, и даже хотел поселиться с ней в соседнюю квартиру, чтобы вместе аппарировать утром на работу в Аврорат, но Джинни с такой обожающей грустью рассматривала картины и обстановку в особняке на Гриммо, что Гарри сдался. Он тогда ещё извинился и пообещал заглядывать каждые выходные. И вот так Гермиона Грейнджер, когда-то мечтавшая стать Уизли, и оказалась тут — в заскорузлой магловской квартирке с ободранными обоями и крепким запахом соседских сгоревших яиц. Соседи, к слову, людьми были очень приятными, — а миссис Джерри, добрая старушка с хитрыми глазами за стёклами больших очков, всегда желала Гермионе доброго утра, когда та выходила прогуляться до ближайшего супермаркета, — но готовить совершенно не умели. Поэтому за полтора года проживания в Дыре, как окрестил это место Гарри в первый же визит, Гермиона к ежедневному аромату угольных корок на соседской еде уже привыкла. А потом внезапно появилась она — черноволосая Панси Паркинсон, свешивающая свои острые локти с окна балкона и флегматично докуривающая сто пятую по счёту сигарету. Гермиона курить не любила с тех пор, как попробовала впервые в жизни на выпускном — едва сделав одну затяжку, тут же закашлялась и без раздумий вручила сигарету обратно в руки Блейзу Забини, — поэтому на Паркинсон взглянула с укоризной. Жаль только, что та и не заметила Гермиониных усилий. Только выкинула бычок в пепельницу, стоявшую у неё под рукой, и скрылась в глубинах своей загадочной квартиры. Откуда здесь взялась Паркинсон, у Гермионы не было ни малейшей догадки. Развязная и ядовитая в школе, она, наверное, должна была бы поселиться где-нибудь поблизости лондонских баров или уехать с каким-нибудь жутко расфуфыренным мужем в Америку, но точно не прозябать свою новую жизнь в этом обшарпанном дворе. Где работала она и кем, Гермиона не знала тоже. В общем, Панси Паркинсон появилась из ниоткуда в жизни уже не маленькой Гермионы Грейнджер и в первую их послевоенную встречу даже не потрудилась узнать о том, что она происходит. А потом — Гермиона и сама бы хотела понять.

***

На следующий же день она вновь стояла на балконе с книгой в руках, благо то был заслуженный субботний выходной, и солнце висело высоко и светило с какой-то особенной благодатью, так что настроение у всех жителей Дыры было соответствующее. Миссис Джерри окликнула Гермиону с улицы, помахала ей сухонькой бледной ладошкой и пошаркала по асфальту, бубня себе под нос что-то про «милую душеньку». Гермиона ласково улыбнулась её медленно удаляющейся спине. А подняв взгляд, тут же застыла — там снова стояла Паркинсон, и в этот раз у неё были мокрые волосы и фиолетовые губы, и было совершенно непонятно, зачем же она их накрасила, если только что вышла из душа. У неё снова в пальцах белела сигарета. — Паркинсон! — возмущённо крикнула Гермиона, не сдержавшись, и сразу устыдилась своего крика. Какое ей дело до привычек этой девчонки — тем более что девчонка уже довольно взрослая? Паркинсон недоумённо нахмурилась, но всё же огляделась. И когда ей на глаза попалось растерянное лицо Гермионы, смущённо выглядывающее из распахнутого окна, губы её вдруг тронула улыбка, обнажившая белые острые зубы. Она была похожа на маленького весёлого вампира. — Грейнджер? А ты что тут делаешь? — завопила она и принялась тушить сигарету. — Давно? Гермиона обречённо вздохнула. Ну на кой чёрт она вообще её окликнула? Не отвяжется же... «О, Гермиона Грейнджер, ты просто дурёха, — шептала она себе, торопливо выписывая на магловском листе А4, который лежал поблизости, большие аккуратные буквы, — сдалась тебе эта Паркинсон». Она поставила в конце предложения жирную, но оттого не менее изящную точку и выставила своё послание в окно. Сощурившись и беззвучно двигая губами, Паркинсон принялась читать, а потом заливисто расхохоталась. Звуки её смеха дребезжали в стёклах даже у Гермионы, наверняка сотрясая и весь двор тоже. — Хорошая мысль, Грейнджер! Всегда знала, что ты наш местный гений, — успокоившись, проорала Панси из своего окна. — А ты смешная, детка! До завтра, ещё увидимся! Панси, всё ещё смеясь и подвизгивая, отсалютовала ей ладонью и скрылась за задвинувшимся балконным окном. Гермиона растерянно подняла брови, поджала губы и шумно вздохнула, но уголки рта всё равно так и норовили рысплыться в улыбке. А ведь она так и не сказала ей бросить курить... Гермиона со странной нежностью взглянула на листок. «Не будем пугать прохожих». И улыбнулась. То была их вторая Балконная встреча.

***

С тех самых пор, с заветной Первой Балконной, таких встреч было ещё очень много. Это уже походило на какой-то сомнительный ритуал — книга в руке и сигарета в доме напротив. — Паркинсон, бросай курить! — как можно тише, но так, чтобы она точно услышала, кричала Гермиона, перелистывая страницы. — Разбежалась, Грейнджер! — хохоча на всю улицу, словно назло, сообщала Панси и широко улыбалась. Пусть и видела эту улыбку Гермиона слегка размыто, — всё-таки не вплотную же стоят дома — при виде неё тоже хотелось улыбаться. Кажется, даже соседи уже привыкли к ежедневным орам и переругиваниям, которыми оглашали двор две совершенно разные девицы (девицам, которых так добродушно называла миссис Джерри, было уже по двадцать четыре, но это никого не смущало). Гермиона каждый раз просила Панси бросить, Панси каждый раз отшивала, а потом как по листку одинаковые вопросы про «как день?» и про «как там Поттер?». Наверное, теперь абсолютно каждый обитатель их маленького двора знал, сколько обидных рифм придумал ему Драко в школе и почему Гарри не придумал ни одной обидной рифмы в ответ. О нём Панси говорить очень любила. Она могла час напролёт заливаться соловьём о том, как много Драко в своё время про Гарри рассказывал, о том, как она бы хотела с ним подружиться и «отхватить из большого кармана пару золотых», про его глупые, но прикольные очки и про много чего ещё, на что Гермионе было глубоко фиолетово, но она почему-то слушала — и даже кивала иногда в такт её словам. Сама Гермиона о Гарри не особо распространялась по его же личной просьбе, но на вопросы о его отношениях с Джинни отвечала покладисто, потому что он, вроде бы, не был против, если подробности не доходили до общественности. Пусть Гермиона ничего почти что не знала о той новой Панси Паркинсон, ей, по какой-то удивительной причине, очень хотелось доверять. Тут Гермиона отвлеклась от книги «Опаснейшие зелья и травы. Всё обо всём. Том III», которую усердно штудировала уже второй день. В балконном проёме стоял Рон с букетом леденцов в виде медведей, наверняка производства магазина Всевозможных Волшебных Вредилок, и размахивал ими в воздухе, точно погремушкой. На его весёлом лице в каплях веснушек плясала улыбка. — Рон? — А мы навестить тебя пришли, как выдалась минутка, — объявил Рон, протягивая леденечный букет. — Надеюсь, не помешали? Кто «мы» стало ясно в ту же секунду, когда из-за Роновой спины вышел не менее радостный Гарри в гигантской бежевой рубашке. Со времен Хогвартса он своим традициям в одежде так и не изменил. — Гарри! — Гермиона, оглядев друзей, счастливо улыбнулась и бросилась было обниматься. — Грейнджер! Я долго ждать буду? Вижу же, что ты там! — вдруг завопила Паркинсон, так некстати высунувшись из окна. — Три минуты уже сижу! Гермиона остановилась и резко обернулась, растерянно оглядывая фигуру в балконе напротив. Погрозила наглой Паркинсон убийственным взглядом, но та и бровью не двинула. Паркинсон была из тех, кто сам пишет правила. — Живо сюда! Мне что, теперь и курить можно? — Панси, да подожди ты! — смущённо пискнула Гермиона, вновь глядя на недоумевающих Рона и Гарри и мечась от балкона к своей квартире. — А ещё чего сделать? — Панси! Гермиона решительным движением закрыла окна, прижалась к ним спиной. Тяжело задышала, сдувая со лба упавшие кудряшки. Объясняться с друзьями не хотелось, но по хитрющим взглядам стало ясно, что теперь хоть убей — не отвертишься. — Это Панси, — обречённо выдохнула она, всё ещё налаживая сбившееся непонятно от чего дыхание. — Да мы видим, — почесал за ухом Рон. — Ребята, просто... она живёт там, а я как-то встретила её, когда читала, а потом мы как-то начали, ну, знаете... Гарри примирительно замахал руками. — Да ладно, не оправдывайся. Я же и сам теперь с Драко общаюсь, — сказал он и отвесил скривившемуся Рону подзатыльник. — Меня больше интересует, что она делает в этом районе. Я думал, на такой выбор способны только мы с тобой. Он обаятельно улыбнулся, и Гермиона улыбнулась тоже. — Сама не знаю. Она странная, но мы даже... сдружились, наверное. Ей дали второй шанс, она его не потеряла. И я как будто её даже уважаю за это, совсем немножко. Ну, она просто... интересная, — мечтательно вздохнула Гермиона и вопросительно уставилась на поднятые брови друзей. — Чего? — Да так... — задумчиво произнёс Рон, наконец всучив Гермионе букет. — Ладно, я пойду, мне ещё надо помочь Джорджу выписать новый тираж улучшенных Удлинителей ушей. Заскочу как смогу! Он порывисто обнял Гермиону на прощание и с характерным треском аппарировал. То, что они находились в магловском районе, его ничуть не смущало. Гарри проследил за ним взглядом и вновь обернулся к подруге, мягко улыбаясь. — Я бы посидел с тобой, но теперь вижу, что мы невовремя. Ты иди, не заставляй свою... Панси ждать, — ехидно сказал он и потрепал Гермиону по макушке. — Передавай от меня, что ли, привет. И обещай, что ты знаешь, что делаешь. И тоже нагло аппарировал, оставив после себя лишь лёгкий запах одеколона. Гермиона вздохнула и раздвинула окна, на миг задумавшись о странных взглядах друзей. Но красивое скучающее лицо Панси опять возникло перед глазами, и мысли исчезли так же быстро, как появились, она крепко сжала пальцы на леденцовом букете. — Паркинсон, бросай уже курить! — Не дождёшься! В Лондоне солнце клонилось к закату.

***

Спустя месяц к Балконным относились хорошо не только соседи, но и маглы, которые каждый день проходили по этому двору между домами по пути с работы. Магловские детишки, ничего не стесняясь, ставили ставки — когда Панси Паркинсон сдастся и бросит курить. Кое-кто был уверен, что она будет стоять на своём до последнего, а некоторые даже умудрялись подбегать к окнам или во двор ровно в то время, когда начиналась привычная всем перепалка, и выкрикивать Гермионе слова поддержки. Гермиона только хмурилась, изо всех сил старалась не улыбаться, снова листала книжные страницы, краем уха слушая речи Паркинсон. И думала о том, какое пагубное влияние они оказывают на подрастающую молодёжь. Ей и самой уже было без этих встреч скучно — особенно по средам, когда бумажной работы было куда больше обычного и выходить почитать сил уже не оставалось. Но Гермиона знала со стопроцентной точностью, что Панси всегда стоит там и ждёт, а может, просто курит и ей на самом деле всего-то некому выплеснуть скуку, вот она и болтает с Гермионой. От таких мыслей следовало бы загоняться, но почему-то было совершенно всё равно, по какой причине Балконные продолжаются с завидной стабильностью и конца им совсем не видно, — главное, что вечерами, когда весеннее небо почти уже не освещало страницы, можно было слушать её глупые рассказы невпопад и просто улыбаться, самым уголком рта. Все соседи, пускай и не были против их с Панси оров, частенько подкалывали Гермиону и советовали «привести уже подружку к себе домой». Гермиона упорно отказывалась, объясняя это тем, что не такие уж они и подружки. На самом деле она бы действительно пригласила Панси — только почему-то ощущалась какая-то неуместная неловкость от одной только мысли об этом. Очередные Балконные её, конечно, заглушали, но та появлялась снова и снова, и справиться с ней было совершенно невозможно.

***

— Грейнджер, тебе ещё не надоело? — непривычно тихо спросила Паркинсон, положив подбородок в ладони. Тихо — это не на всю улицу. Гермиона высунула в окно листок с надписью: «Ты о чём это?» — и невинно улыбнулась. Панси не выдержала и засмеялась, испугав сидящую на ветке маленькую птичку. — Да так! — сказала она и вдруг исчезла в глубине своего балкона. Гермиона решила, что она просто ушла, и с так и не растаявшей улыбкой вгляделась в плотные чёрные строчки пособия по Римскому праву, но Паркинсон снова её окликнула. Подняв голову, Гермиона раскрыла рот в удивлении и едва не выронила книгу со второго этажа. «Давай ко мне? Скучно», — гласили небрежные, но вполне ровные чернильные буквы на желтоватом пергаменте. И где только она взяла его в магловском районе? Гермиона улыбнулась ещё шире и достала новый листок из стопки, которую очень мудро припасла под рукой, чтобы общаться с Панси, и вывела на нём шутливое: «Я в твою халупу не зайду». Впрочем, это было не совсем правдой, потому что Гермионе и правда было интересно, где живёт Паркинсон и как выглядит её квартира, но сказать прямо отчего-то было жутко сложно. Паркинсон только едва слышно хмыкнула с противоположного окна. Она что-то начирикала на обратной стороне пергамента и высунула в окно. «Как скажешь». И исчезла теперь уже, кажется, окончательно. Гермиона облегчённо вздохнула и снова побежала глазами по строчкам, полностью увлекаясь текстом за несколько секунд. Её серьёзный настрой прервал звонок в дверь. С каким-то дурацким радостным предвкушением, словно она уже и так знала, кто трезвонит ей в квартиру, Гермиона едва не побежала открывать, а когда открыла, — даже забыв посмотреть в глазок, — смогла только сдавленно хихикнуть и пропустить гостью внутрь. Панси заинтересованно огляделась. — Надо же, Грейнджер, такая занятая, а ремонт всё равно сделала, — важно сказала она, кончиками чёрных ногтей барабаня по поверхности кухонного стола. — Панси, как ты вообще узнала номер квартиры? — спросила Гермиона, растерянно следуя взглядом за её пальцами. — Тот мальчишка с первого сказал. Как там его... — Алес! Ну я ему.. — Алес? Странное имечко. Гермиона встала и поставила на плиту железный чайник-свистун. — Он из Польши. Его родители приезжают иногда, а так он с бабушкой живёт. — Подожди, это с той бабкой, которая тебе всегда махает? Гермиона усмехнулась её нарочито небрежному интересу. — Она тебе тоже махает, я видела. И нет, она тоже со второго, как и я, — улыбаясь, прощебетала она, почему-то совсем не стесняясь Панси в своей квартире. — Всё-то ты замечаешь, а? Панси взяла со стола перечницу и покрутила её в руках, а потом вдруг встала и уверенно прошагала к холодильнику, предварительно вернув перечницу на место. Открыла белую дверцу, задумчиво оглядела содержимое под непонимающим взглядом Гермионы и, что-то решив для себя в голове, взяла четыре яйца и полезла в шкаф за сковородкой. Гермиона даже удивилась, что она почти совсем не использовала палочку: только чтобы аккуратно разбить яйца, ничего при этом не размазав по столу, — и продолжила смешивать в кружках кофе. Сели за стол. И почему-то с ней всё оказалось — жутко просто. Они не молчали. Не звенели неловко ложкой о блюдце. Не разглядывали микроволновку и графин с цветочками. Панси говорила о работе, много смеялась, сказала номер своей квартиры, в которую въехала недавно, призналась даже, что читала статьи в Ежедневном Пророке, где мельком писали о Гермионе тоже, а сама спрашивала о жизни, об ухажёрах, об Аврорате и о Гарри Поттере, и это было до того легко и чудесно, что Гермионе захотелось оставить её у себя на сегодня. Но Панси ничего не ответила на её облитое смущением предложение, и Гермиона решила не допытываться. Оставшийся кусочек выходного до самой ночи они провели вдвоём, разговаривали, шутили, и Гермиона даже, переборов себя, подкалывала Панси и хохотала с ней до упаду, совсем позабыв о любой серьёзности. А ещё в тот день Гермиона по-настоящему поняла одно — Панси Паркинсон действительно изменилась. Причём в самую лучшую сторону. Она обзывалась по инерции, совсем беззлобно, как это делал теперь Малфой, она беспечно закидывала руку ей на плечо, она растрёпывала ей неизменные кудряшки, укладывалась головой на коленях и была совершенно новым человеком. Таким, каких Гермиона встречает очень редко, но они всегда крепко поселяются в её жизни — как тот же Драко, или даже Гарри, который теперь подозрительно знакомо кривил губы, если ему что-то не нравилось, и с совсем уж сомнительным интересом листал журналы с осветлителями для волос. И это осознание было, пожалуй, едва ли не лучшим осознанием за все последние несколько лет в жизни Гермионы. Поэтому когда стрелка часов перевалила за полночь, настроение было всё ещё прекрасным, а прекращать веселье до ужаса не хотелось. А потом Панси засобиралась домой, и Гермиона опять предложила ей остаться. На этот раз она, демонстративно приложив к подбородку два тонких пальца, подумала немного и согласилась, хотя Гермиона на это даже не рассчитывала. И они заснули минут через двадцать на мягкой кровати без одеяла, повернувшись друг к другу лицом и то и дело хихикая от брошенных сонных шуток и прочей дребедени. Наутро Панси проснулась от горы непослушных кудрей во рту и принялась несерьёзно ругать Гермиону за неопрятность. Впрочем, она тут же усадила её на стул и принялась приводить в порядок, недовольно бурча себе под нос и сыпя неприличными словечками во все стороны. Так закончилась — или не закончилась вовсе? — их Первая Квартирная встреча, озарённая светом замечательного открытия.

***

Квартирных было ещё миллион и даже больше, но считать их смысла уже нет, потому что с того памятного дня Панси заваливалась к Гермионе без стука и без спроса, по приглашению и без, в её присутствие и отсутствие, перенесла туда часть своих вещей и купила новую зубную щётку с блёстками на случай внезапных ночёвок, каждый раз критиковала скучный бежевый цвет обоев Дыры и рисовала на её стенах непристойные рисунки. К рисункам Гермиона с огромным усилием, но привыкла, и теперь вся квартира красовалась разными словами неприличного характера и изображениями, о содержании которых в приличных изданиях говорить не следует. Гарри с Роном и Драко, который тоже приходил иногда вместе с ними (сопровождаемый кислой миной Рона), то и дело удивлялись этой неожиданной близости и шутили по этому поводу, а Гарри и вовсе смотрел всегда ужасно понимающе. Он смотрел на Гермиону взглядом Гермионы, и от этого было немного не по себе. Но она не жаловалась, позволяла портить свои обои и перевешивать картины, позволяла проскальзывать шуточкам и подколам со стороны друзей и чувствовала, что они с Панси теперь совсем другие. Она звала Панси другом, но так ли это было? Гермиона не любила себе врать. А без Панси, казалось, вернулась бы к прежнему её маленькая механическая жизнь, которую подпирали стопки бумаг и это старое окно с закатным солнцем, и тусклый отблеск грандиозных перспектив и больших надежд, давно успевших покрыться пылью увядшей славы. Единственное, что не изменилось даже полгода спустя — Балконные встречи. Они были почти каждый день, всё так же с перепалками и громогласными орами, но на каждую из них всё равно собирались под окнами неугомонные мальчишки и девчонки, и подсчитывали в своих блокнотиках ставки, и вели споры. — Панси, ну ты так все лёгкие себе убьёв! — Плевала я на них с Астрономической башни! Вот и все отношения Гермионы Грейнджер и Панси Паркинсон — в двух не меняющихся с месяцами фразах.

***

Миссис Джерри, Алес, его бабушка, одна высокая женщина, из квартиры которой горелой овсянкой всегда пахло сильнее всех, и даже угрюмый дедуля Мерлиновых времён окончательно перестали называть Гермиону с Панси подружками. Они всегда по-доброму ухмылялись — за исключением дедули — и говорили что-то вроде «девочки» или «две миловидные мисс», что Панси жутко раздражало. «Ну какая я им миловидная мисс? — сокрушалась она. — Я только если миловидный гот». Слово «гот» она вычитала в магловском журнале и его значение понимала не слишком, но считала, что её чёрных одежд и гигантских грубых ботинок было достаточно, чтобы к таким людям относиться. Гермиона с подобным сравнением согласна не была категорически, но ничего поделать с предательски расплывающейся улыбкой не могла. Ботинки Панси она всегда чистила от грязи, хотя та была очень против, а чёрные водолазки упорно прятала в ящик в особенно жаркие дни — и всегда знала, что Панси ни за что не пойдёт в свою квартиру, чтобы взять оттуда новую. Так что, пусть она и в шутку считала себя готом и неизменно красила губы в чёрный, тёмно-вишнёвый и фиолетовый (иногда присутствовал тёмно-синий), а всё равно частенько на́шивала «грейнджеровское тряпьё» и сильно не протестовала. Идиллию портил только паренёк лет двадцати с тёмными прямыми волосами и хищным взглядом, который всегда недобро смотрел на Панси с Гермионой и бубнил под нос что-то про отклонения от нормы. Ни о каких отклонениях в себе Гермиона и не подозревала, а своё странное, двоякое чувство к Паркинсон принимала таким, каким оно и было — чувством неуёмной снисходительной нежности, — и чем-то неправильным его не считала. Она всё ещё боролась за права меньшинств, в которые входили не только домовые эльфы, и себя к ним хоть и не относила, но цену себе знала и на злые взгляды паренька внимания большого не обращала. В её голове никогда не существовало мысли, что она влюблена в Панси. Что Панси можно целовать, что с Панси можно жить в одной квартире. Но тяга к ней крошечным колибри терзала Гермионе душу, и объяснить её простой жаждой дружбы было бы кощунством. А Панси тем временем успела прописаться в Дыре, только днями забегала к себе на квартиру и искать работу твёрдо отказывалась, оправдывая это пост-пожирательским синдромом. Такого синдрома, вообще-то, не было, но Панси это не волновало. Жила она на скудные деньги родителей, которые достались по наследству, а со старой работы в магловской кафешке её погнали за прогулы. В целом, жизнь Панси Паркинсон протекала в последние деньки октября две тысячи пятого в месте, называемом Дырой и изрядно уже изрисованном. К старым рисункам добавлялись всё новые, а к усталости Гермионы на работе — щемящая нежность, когда она приходила домой и видела Панси, спящую на мягком диване в гостиной. Тогда она любила сесть на корточки, убрать чёрные локоны с её лица, легонько провести пальцами по её гладкой бледной щеке — так, чтобы не проснулась, — и лечь головой рядышком, ласково улыбнувшись какой-нибудь сладкой мимолётной мысли. Просыпалась она на плече Панси, потихоньку сползавшей тоже на пол и иногда перебирающей её волосы. Это были прекрасные минуты. Что самое странное — у Панси она не была ни разу, а сама Панси с того раза на балконе больше её не звала, хотя Балконные продолжались, пусть уже и не каждый день, а только в моменты её редкого нахождения в своей квартире. Местные уже окрестили их парочкой, и никто против не был — даже Панси. И даже Джойс, тот неприятный паренёк, особого сопротивления не выказывал.

***

День, когда произошло что-то из ряда вон выходящее — в рамках их размеренной совместной жизни, — был днём их первого поцелуя. Это произошло совсем случайно, в один из их обыкновенных выходных вдвоём за кухонным столом. Говорили опять о Драко. Панси щебетала. Что-то особенно прекрасное было в изгибе её тонкой шеи, ласковым бархатным блеском светились её шальные тёмные глаза. Гермиона не могла отвести глаз. Замолчали вдруг, зацепившись взглядами. А потом — касание губ. Лёгкое, почти целомудренное, тёмно-вишнёвое, жарко всколыхнувшее что-то под сердцем. Панси первая подалась вперёд, прижавшись к её губам своими, подождала секунду, а потом, не встретив сопротивления, несмело попыталась углубить. И Гермиона ей это тоже позволила, как позволяла теперь вообще всё на свете — положила руку на шею, под нужным углом поворачивая голову, сама придвинулась ближе, перегибаясь через столешницу, прихватила нижнюю губу Панси зубами и едва слышно выдохнула, совсем-совсем близко. И Панси сладко вздрагивала всем телом, когда Гермиона с застенчивым трепетом проводила ладонью по её спине. В глазах рябило от какого-то нового чувства, от внезапно раскинувшейся перед ней жизнью. Что-то другое, выше, больше, ожидало её впереди. Не терпелось попробовать это будущее на вкус. Только в голове настойчиво звенела мысль, что, наверное, она никогда и никого ещё так трепетно не любила, как эту наглую Панси Паркинсон, и что обязательно нужно будет заглянуть к ней в квартиру, чтобы забрать оттуда оставшиеся вещи. И что огромным ботинкам Панси надо освободить, наконец, побольше места в коридоре, потому что они всегда стоят на ковре и жутко мешаются. И самое главное — что никаких Балконных уже больше не будет. Зачем они нужны, когда есть одна большая, не имеющая ни начала ни конца, Квартирная встреча? Она комкала в кулаке её волосы, в тяжёлой истоме сжимала её тело в своих руках, не веря, что это всё происходит сейчас, что её настигло это страшное большое чувство. Словно всё, что было до этого, лишь прелюдия к какой-то незнакомой сюите, а дальше музыка совершенно другого дня. Это было, как ветер перемен, как Гольф-стрим, как тайфун Сан-Каликсто, как глава после предисловия. И мурашки, тысячей маленьких ног дробившие спину, и огромное, необъятное счастье, и невозможная новая жизнь — теперь это всё уже её. И девчонка с чёрным каре, так и оставшаяся для неё просто девчонкой, теперь тоже её. Панси, тяжело дыша, отстранилась и прислонилась своим лбом ко лбу Гермионы, дрожащими руками обнимающей её шею. В кухонное окно стукнула одинокая дождевая капля. — И ничего не скажешь? Она на секунду задумалась. — Бросай курить, Панси. Панси довольно усмехнулась. — Попробую, Грейнджер, — сказала она и вновь увлекла её в поцелуй.