Парестезия

В машине холодно, пахнет бензином и стоит раздражающая тишина. Лалиса поджимает к себе колени, всматриваясь в небольшую полосу леса рядом с дорогой. Морозит, а холодок по лицу и рукам проходит. За окном яркое солнце, которое неприятно слепит глаза, покрывает местность оранжевыми пятнами. Чонгук ждёт настолько терпеливо, насколько это возможно. Лиса только хмыкает, не желая выходить из машины на мороз. В машине холодно, а на улице ещё хуже, и она правда не хочет выходить, просто ждёт, пока терпение у Чона кончится. Не то, чтобы это имело хоть какое-то значение, но он забавно злится. – Ты выходить собираешься? – терпение медленно заканчивалось, а раздражение накапливалось всё больше и больше, настолько, что даже скрывать бесполезно. Лалиса даже глазом не ведёт, когда Чонгук разрушил спокойную тишину, которая была слишком часто.. Лиса хмыкает, проверяя карманы на наличие денег, а после покидает салон, чувствуя небольшую бодрость и сильное желание вернуться обратно в машину. Утро раннее, парковка пустует, а заправка круглосуточная, чему Лалиса не особо рада. Лицо почти до глаз закрыто тёплым шарфом, как и волосы, скрытые за слоями одежды. Внутри небольшого здания тепло, пахнет кофе — а продавец устало и недовольно пробивает ещё пару товаров. Лиса выдыхает, протягивая деньги, а после ноги сами ведут в сторону машины, пока шуршание пакета нарушает мирную тишину природы. Снег тихо скрипит под ногами, и уже не хочется возвращаться в машину, пусть там теплее, пусть там тишина, пусть там Чонгук, с которым можно поговорить. Небрежно закинув пакет с продуктами по типу фаст-фуда на заднее сиденье, Манобан возвращается на первое, случайно хлопнув дверью слишком громко, из-за чего невольно нахмурилась: в последнее время она не любит громких звуков. – Сам заправляй, – коротко говорит девушка, прежде чем откинуться на спинку сидения и перевести взгляд в окно, на густые хвойные деревья, которые всё также блестят из-за яркого солнца. Чонгук ничего не отвечает и выходит из машины, но Лисе до этого особо дела не было. Было невероятно скучно и холодно, неприятно и некомфортно. В какой-то степени спокойно, и в какой-то — страшно. А ещё кончались деньги, но высовываться пока не стоит. – Я хочу в душ, – жалуется девушка, когда Чон возвращается. Не из-за того, что хочет поговорить с ним, а просто захотелось пожаловаться, – Или просто в тёплое место; или поспать на кровати; или нормальной еды. Чонгук хмыкает, сдерживаясь от саркастичного замечания, и просто выезжает с заправки куда подальше, потому что задерживаться где-то им нельзя. Ситуация хреновая, очевидно. Время неизвестно, дата — тоже. Телефон давно разряжен и лежит где-то на заднем сидении вместе с полупустыми сумками. Лалиса выдыхает, вслушиваясь в шорох колёс об асфальт, всматриваясь куда-то перед собой. Машин почти не было, указателей как таковых тоже. Только небольшие сугробы возле дороги и короткая лесопосадка с голубыми елями и высокими хвоями. На термометре в машине минус пятнадцать, это не так уж и холодно, как может показаться, но Рио мёрзнет, сильнее завязывая вокруг лица широкий красный шарф с глупым новогодним узором. Ей хочется в тепло, в город, чтобы было поменьше надоедливых деревьев, чтобы были магазины, и была цивилизация, чтобы не было проблем с деньгами и отоплением в машине. Лиса хочется обратно, куда-нибудь назад, где такого нет, всего не происходило; и где она не понимала, что ей придётся сидеть вот так вот с Чонгуком в машине и тихо ненавидеть его за всё-всё-всё, пусть он в этом не виноват; где у них не такие уж и плохие отношения; где они не в бегах от полиции, так заботливо следующей по их души. Лиса слегка нахмурилась, почувствовав небольшую чесотку в области ладоней. Фантомные ощущения не проходили, и её это раздражало также сильно как холод, голод и всё остальное прочее. Воспоминания не из приятных, это точно, брюнетка хочет не обращать внимания и просто смириться, но не выходит: мысли назойливо лезут в черепную коробку, проникая глубоко-глубоко в сознания, иногда являясь ночью в образе кошмаров. Это Отвратительно . На улице светло и ясно, а настроение слишком плохое, чтобы радоваться такой погоде и прохладному утру. Чувствуется напряжение, и теперь Лиса раздражает буквально всё здесь: и солнце, и лес за окном, и шуршание снега под шинами. А ещё её раздражает молчание, но и говорить она ничего не хочет. Бесит естественная тишина, бесят пустые разговоры, бесит неизвестность, бесят названия городов на вывесках, куда они не поедут уж точно. Бесит всё, начиная от самых мелочей по типу тихого постукивания предметов внутри бардачка, заканчивая глобальными проблемами по типу вопросов, как долго они будут бегать от закона, когда их поймают или удастся им выбраться из цепких лап самообмана, бережно говорящего на ухо, что всё будет отлично. Осознание бьёт молотом по голове. Усталость резко пропадает. – Что мы будем делать? – вопрос слишком очевидный, конечно, но Лиса не знает на него ответа. И куда они едут она тоже не знает. И как долго это будет. И как это произошло она тоже не понимает, слабо вспоминая те моменты, из-за которых она сейчас едет в угнанной машине. Чонгук напряжённо молчит, слишком сильно хмурясь, а после просто сворачивает на другую дорогу, пока девушка выдыхает тёплый воздух в ладони. И не нужно слов, чтобы понять: он тоже не знает. Всё произошло слишком резко, слишком не по шаблону Чонгука, к которому он привык. – Поговори со мной, – говорит она отстранённо, понимая всю глупость просьбы. Её раздражают диалоги с ним, которые ни к чему не приводят, но тишина слишком приелась, слишком часто висела в этой небольшой машине. – И о чём, например? – на удивление, Чонгук соглашается поговорить, слишком спокойно и слишком просто, без свойственных ему саркастичных замечаний или тупых подколов, за которые Лалиса угрожала опять взять в руки пистолет и застрелить Чона к чёрту. – О чём-нибудь, – Лиса пожимает плечами и хмыкает, слабо усмехнувшись, – Ну, пусть будет... Как у тебя дела? – Оригинально, кокки, – отвечает Чонгук, пока Лалиса только глаза прикрывает, в попытках успокоиться, может, морально отдохнуть, – Паршиво. Ну и у тебя как? – Также, – Манобан резко выпрямляется, а после смотрит в окно, куда-то меж тонких деревьев с густыми хвойными иголками, – Останови машину. До Чона не сразу доходит такое странное желание, но всё же он сворачивает на обочину, даже несмотря на: – Знаешь, Манобан, ты идиотка. Лалиса хмыкает, прекрасно понимая, что действительно поступает глупо. Сама же постоянно говорила, что им не стоит задерживаться нигде на «подольше», а теперь сама просит остановки, хотя они даже на несколько километров не отъехали от той маленькой заправки. На улице также холодно, также снежно и свежо, и лучи солнца блестят на снегу слишком ярко, отчего ей стало даже спокойнее. – Только пойми правильно, хорошо? – она усмехается, прежде чем закрыть дверь автомобиля. А после она пересаживается на заднее сидение, предварительно убрав пакет с продуктами в сторону, – Мне долго тебя ждать? Чонгук как-то удивлённо уставился на неё, глянув из-под переднего сидения. Лалиса криво усмехается и скрещивает руки на груди в немом ожидании. В итоге он, даже не пытаясь понять мотивы такой противоречивой Лисе, садится к ней на заднее сидение, а после уже сам смотрит с ожиданием, не зря же она его сюда так настойчиво звала. – Только заткнись и ничего не говори, – настаивает Манобан, а после как-то неестественно обнимает своего попутчика, пряча ладони под его курткой. На улице тишина, Чонгук на удивление тёплый, а Лиса всё также его тихо ненавидит, пытаясь удержать поближе, – Здесь холодно. Чонгук издаёт смешок, и она чувствует, как он обнимает её в ответ. Невероятно отстранённо, необычно холодно. А Лиса и не удивлена: очевидно, что Чон к ней совсем ничего не чувствует. Это не то, чтобы расстраивает, но как-то непривычно. Может даже чуть стыдно, потому что он просто отстранился, ему всё равно и всё такое, а Лиса продолжает тихо-тихо ненавидеть, просто так, потому что захотелось. На улице холодно и снежно, в объятиях тепло лишь физически, но этого хватает, и Манобан собирается с мыслями, решив всё же не затягивать их пребывание здесь. А ещё она чувствует, как голова Чона ложится ей на макушку от невероятной усталости, потому что поспать нормально — дело теперь необычайно редкое, как долгий-долгий снег в родном городе, куда Лалиса уже не прочь вернуться. – Знаешь, что? – голос у неё необычно весел, она сама себе удивляется, а после только носом утыкается в тёплую ткань свитера, также отдающего бензином. Чонгук тёплый, и это — всё, что держит её рядом с ним, – Я тебя ненавижу. – О, правда? Лиса усмехается, криво-криво, когда слышит знакомое наигранное удивление. Резко стало легко-легко, ненависть стала не тихой, но Манобан правда рада, что сказала об этом. – О, ещё какая, – она смеётся, чувствуя как внутри разгорается немного новой ненависти за непонятно что. Хочется убежать не только куда-нибудь в знакомое место, в Лондон или Пусан, может быть Тайланд или куда-нибудь ещё, хочется просто убежать отсюда, из этой машины, от непонятной ненависти, чтобы больше не ненавидеть тихо-тихо, пусть уже открыто. Чтобы больше не было так холодно, чтобы не было сильной усталости из-за того, что спишь на неудобном сидении. – Это так похоже на тебя, кокки, – Лалиса не вникает в смысл его слов, попросту не хочет. Она не хочет говорить с ним больше, а Чонгук, кажется, только раззадорился. Он говорит что-то ещё, какую-то короткую фразу, возможно, о том, какая она порой зануда или любительница всё преувеличить, а Лисе совсем не интересно. Она не слушает, просто сжимает ладони под тёплой курткой, потому что пальцы уже согрелись. Чонгук обнимает её в ответ — а Лалиса чувствует, что их отношения давно сошли на нет. Это не особо важно, но всё равно оставляет неприятный осадок, потому что Лиса, иногда слишком наивная, верила, что такого и не будет. она знает многие нюансы, далеко не глупая, не слишком доверчивая, но иногда до жути наивная, она сама себе удивляется, а после также тихо-тихо ненавидит, перед тем как ненависть утонет где-то в пучинах забытого самолюбия. Лиса выдыхает, прикрывая глаза от неожиданной головной боли. Честно, такие объятия немного успокаивают, но она всё также напряжена, всё также недовольна и всё также хочет убежать куда подальше, с Чоном или без, всё равно. На руках будто чувствуется засохшая кровь, которая стягивает кожу, оставляя неприятный зуд. Лиса точно знает, что не успокоится. Не успокоится до тех пор, пока всё это не пройдёт, пока сон не вернётся, пока они не уйдут от навязчивой полиции. Пока не посчитает свою ненависть оправданной, а неприятные ощущения на ладонях — просто фантомная парестезия, возникающая в неподходящие моменты. Чонгук всё также обнимает её, кажется, уже дремлет. Лалиса хмыкает, сдерживая себя от понятного желания ударить его или ещё чего-нибудь. И сдерживается. Не потому что, не хочет его бить, а потому что понимает каково это. И понимает его слишком хорошо, чтобы уже хоть что-то делать, поэтому лениво смотрит за окно, в глубь одинаковых пышных елей, через сугробы куда-то в горизонт. Когда-нибудь, они уедут далеко-далеко, и Лиса перестанет ненавидеть всё вокруг. А может, просто сбежит, весело смеясь прошедшему и Чонгуку в лицо.