Парестезия

As fast as thou shalt wane, so fast thou grow'st. In one of thine, from that which thou departest, аnd that fresh blood which youngly thou bestow'st Thou mayst call thine, when thou from youth convertest: Herein lives wisdom, beauty, and increase, without this, folly, age, and cold decay: If all were minded so, the times should cease, and threescore year would make the world away. Let those whom Nature hath not made for store, Harsh, featureless, and rude, barrenly perish: look whom she best endowed she gave the more; which bounteous gift thou shouldst in bounty cherish: she carved thee for her seal, and meant thereby, thou shouldst print more, not let that copy die. © одиннадцатый сонет Уильяма Шекспира.

Чонгук выдыхает, ожидая Лису около подъезда. Она опять набрала его номер ночью с просьбой приехать. Приехать-приехать-приехать, как можно скорее. На улице полнолуние и слабый дождь, деревья тихо шуршат из-за слабого ветра, а стены многоэтажки мокрые, как и земля, асфальт, скамейки, деревья на заднем дворе. А ещё Чонгук выучил сонеты Шекспира, которые так любит Лалиса. Всего пару штук, но уже достаточно. Учит, потому что Лиса в истерике. Да и потом она не отстанет, будет просить-просить-просить. И будет просить, потому что в истерике. Лиса не торопится, а Чонгук терпеливо ждёт, от нетерпения проверяя время на телефоне каждые несколько секунд. Минута, две, три, и Чон вдруг замечает, как в окне её квартиры потух свет. — Извините, вы к Лалисе? Чонгук оборачивается на голос и видит девушку, низкую, тощую, с тёмными волосами, которые заплетены в густые косы, от которых свет фонарей отражается красиво-красиво, отдаваясь тёмно-лиловым. — Да. Незнакомка рассмеялась звонко-звонко, точно уже знала ответ, а после поправила очки, светящиеся нежно-голубыми линзами. — Просто я часто вас вижу вместе. Я поздно возвращаюсь с работы, поэтому не раз видела вас. Чонгуку неинтересно. Девчонка спокойная, говорящая «позаботьтесь о Лалисе, пожалуйста», его не интересует. Он просто ждёт Лису, которая в истерике, ведь по другим причинам она не звонит ему ночью. А ещё он выучил сонеты Шекспира. Сам удивляется, но Манобан однажды попросила. И он ведь выучил. Выучил немного, всего одиннадцатый, двадцать четвёртый и двадцать восьмой. И сейчас повторяет про себя, пока Лиса не выходит из подъезда под лязг тяжёлой двери, с которой тут же брызнули капли на холодную землю. На улице прохладно, а брюнетка одета легко, всего лишь ветровка на хлопковой футболке. Волосы собраны в неопрятный хвост, и она смотрит на Чонгука опухшими красными глазами, а после смотрит на небольшие лужи на асфальте, пряча блестящие глаза. — Лиса-я! — взволнованно выдыхает незнакомка, скрестив пальцы в замок и подойдя ближе, и свет фонарей перестал отдавать лиловым от её волос. — Привет, онни, — выдыхает Лиса безэмоционально и говорит слегка хриплым голосом. Чонгук просто смотрит на Лалису, тихую и как-то спокойную, просто наблюдает, потому что она сама не своя, потому что она редко просит его почитать ей сонеты, потому что её ресницы мокрые, а глаза невероятно уставшие, и синяки под глазами выделяется на бледной коже. — Ты в порядке? — Да. — Ты уверена? — Абсолютно. Ким не верит, но отступает, потому что Манобан упрямая. И после заходит в подъезд, прощаясь и не понимая причины такого поведения. Но Лиса такая часто, Ким знает, не раз видела. И Чонгуку она не доверяет собственную подругу, потому что его не знает. Но надеется, что он заботится о малышке Лисе, такой бледной, испуганной, слабой. — Заботься о себе, Лиса-я, — последнее, что говорит Дженни, перед тем как дверь закрылась, отделяя холодную и тёмную улицу от светлого и тёплого подъезда. Лиса хмыкает как-то неестественно, потому что Джен не знает. И вряд ли когда-нибудь узнает всю правду о том, что Лалиса далеко не слабая девочка, далеко не беззащитная, далеко не испуганная. Может быть, чуть-чуть. Но от кошмаров, от собственного подсознания, что постоянно играет с ней злую шутку. Может быть, боится парестезии, потому что она напоминает. Лиса берёт Чона за руку, и он понимает, что руки у неё необычно холодные, покрытые мелкой дрожью от холода тёмной улицы. — Пошли в парк, — просит боюнетка тихо, поджимая губы. Опасаясь, что Чонгук знает всё-всё-всё. А Чонгук знает и видит, но не понимает. И всё равно учит её любимые сонеты. — Пожалуйста? — Лиса выдыхает, поднимая глаза на Чона, спокойного и странно молчаливого, но также держит её за руку, а после кивает. На улице мелкий дождь, холодный ветер, и Лиса дрожит слабо-слабо, пока они проходят светлые улицы. На небе звёзд совсем не видно, но от мокрого асфальта отражаются яркие-яркие, разноцветные огни вывесок, редких произжающих автомобилей. — Опять кошмары? — Да. — Можем поговорить об этом. — Нет. С каких пор ты решил стать психологом? Чонгук смеётся, а Лиса понимает, что несёт бред. Потому что не хочет ему открываться, Чонгук видит, знает. И знает, что Лалиса просто слабости показывать не хочет, но всё равно звонит поздно ночью с просьбами приехать, приехать, приехать. Всё равно повторяется. И даже так, он учит для неё сонеты и держит за руку, холодную и дрожащую, потому что… Чонгук сам не понимает. Но знает, почему Лиса звонит ему ночью, а после ведёт в парк, красивый-красивый, с различными ларьками повсюду. И не понимает этого. Догадывается о теме её кошмаров, но всё равно говорит о них как о непонятной теме, которая требует подробного изучения. Отзывается так, будто хочет изучить. А Лиса верит, хотя знает, что Чонгук умеет врать, хорошо и скрытно. На улице моросит, откуда-то из круглосуточного кафе слышится музыка, и брюнетка выдыхает, ощущая странное спокойствие. Они проходятся по парку, опавшие лепестки прилипают к мокрой подошве, и с тонких ветвей падают капли куда-то в волосы. Чон хмыкает, когда Лиса тянет его в сторону скамеек. Они садятся, и она нагло устраивает свою голову ему на плечо, но это обычное дело. И потом: — Почитай мне сонеты. А Чонгук ведь читает. Невыразительно, отстранённо, но читает, сжимая пальцы Манобан немного сильнее. Голос тихий, а Лиса и не против. «Мой глаз гравером стал и образ твой Запечатлел в моей груди правдиво. С тех пор служу я рамою живой, А лучшее в искусстве — перспектива». Лалиса тихо хмыкает, прикрывая глаза, борясь с желанием запрокинуть ноги на мокрую скамейку. Она успокаивается, а парестезия — нет. «Сквозь мастера смотри на мастерство, Чтоб свой портрет увидеть в этой раме. Та мастерская, что хранит его, Застеклена любимыми глазами». На небе не видно звёзд и от этого как-то горько, потому что Манобан любит звёзды. Чонгук не очень, поэтому не обращает внимания и продолжает, тихо и также невыразительно: «Мои глаза с твоими так дружны, Моими я тебя в душе рисую. Через твои с небесной вышины Заглядывает солнце в мастерскую. Увы, моим глазам через окно Твое увидеть сердце не дано». — Тебя нынче тянет на любовь, — замечает Чон, потому что Лиса любит сонеты Шекспира, а они романтические, слегка горькие, любовные. — Почему нет? Нужно же добавлять в жизнь что-то милое, — она слабо смеётся, совсем без желания. Смеётся сухо и горько, прямо как сонеты Шекспира, но безлюбовно. Из парка видно крышу старого храма и красные-красные, потёртые тории, и Манобан неосознанно хмурится. Она не верующая, конечно нет, но о грехах напоминает, несомненно. Чонгук усмехается почти также — горько, сухо и безлюбовно, продолжая сжимать холодную ладонь. Он знает, что Лиса боится. Видит, и не понимает. Она звонит ему ночью, а он приезжает из-за непонятного порыва. Она плачет, плачет, плачет, а днём ведёт себя как обычно: будто он не читал ей сонеты, будто она не сидела с ним в парке и чесала ладони от навязчивых ощущений. Днём она обычная Лалиса, азартная и беспощадная, с острым клинком за спиной. Почти бесстрашная, что кажется, что она сможет покорить весь мир, если захочет. И она, возможно, хочет. Днём да, но ночью — нет. Ночью она звонит Чонгуку, а после слушает как он читает ей сонеты. И Лиса терпит парестезию, потому что это странно. Всё странно. И эти ночи, и храм где-то за жилыми домами и спальными районами, фонари на улицах, яркие-яркие, красочные-красочные, красивые и тёплые. Это немного смешно. Лалиса не верующая, но кошмары с карой за все грехи её мучают слишком часто. Она знает мир убийств и крови, мир беспощадный, куда не вписывается её заботливая соседка Дженни-онни, куда не подходят яркие-яркие фонари на улицах. Куда не вписываются деревянные храмы с высокими воротами, нежные деревья, рассаженные по всему городу. «Как я могу усталость превозмочь, Когда лишен я благости покоя? Тревоги дня не облегчает ночь, А ночь, как день, томит меня тоскою». Лиса полностью закрывает глаза и просто слушает сонет, пока Чон держит её за руку, холодную-холодную. «И день и ночь — враги между собой — Как будто подают друг другу руки. Тружусь я днем, отвергнутый судьбой, А по ночам не сплю, грустя в разлуке». Манобан медленно засыпает, под осознание, что Чонгук — её проводник в мир убийств и крови, без ярких вывесок и глупых фестивалей. «Чтобы к себе расположить рассвет, Я сравнивал с тобою день погожий И смуглой ночи посылал привет, Сказав, что звезды на тебя похожи». И после понимает, что хочет уйти. «Но все трудней мой следующий день, И все темней грядущей ночи тень». Но Чонгук держит её за руку и читает её любимые сонеты.