Парестезия

Лиса смотрит в окно, тихо шмыгая. На улице льёт дождь, по окнам стекают маленькие капли, размывая блики уличных фонарей. Темень ночного неба разбавляется вывесками, фарами машин и высокими фонарями иностранного небольшого городка, куда они с Чонгуком заехали из-за необходимости. Дорога проходила только через город, поэтому Лисе приходится мириться с таким исходом дел, тихо жалея себя и проклиная погоду. Чонгук раздражительно выдыхает, и Лалиса понимает почему. Она слышит, как по крыше барабанит дождь, и скрипят дворники, и тоже хочет выплеснуть все эмоции, которые скопились за небольшой промежуток времени. Лалиса закрывает глаза, прислоняясь лбом к холодному стеклу, чувствуя лёгкий жар по телу, а после осознавая, что температура немного поднялась, и проклинает все сложившиеся обстоятельства, тихо-тихо ругаясь про себя, пока шум проезжающих машин перебивает её, а самочувствие не ухудшается ещё сильнее, падая с такой же скоростью, как и её настроение. – Итак, – Чонгук привлекает её внимание, и брюнетка неестественно быстро поднимает голову, а после с готовностью слушает, хотя понимает, что все их идеи — сплошной бред, который никак не поможет им исправить сложившуюся ситуацию, потому что всё слишком плохо, – Нам нужно найти ночлег, лекарства и оставить машину в какой-нибудь заднице этого города, потому что иначе нас найдут. Лиса выдыхает, не особо горя желанием хоть что-то делать. На улице темно и ярко, а в машине тепло и холодно одновременно, и она чувствует как закоченели пальцы. Чон говорит серьёзно, Лалиса знает, но всё равно ведёт себя как ребёнок из-за непонятной обиды, то ли на себя, то ли на него, то ли на всё вокруг. – О, серьёзно? Ну и как мы это, по-твоему, сделаем? – Понятия не имею, – ей хочется рассмеяться, смотря на серьёзного-серьёзного Чонгука, смотрящего куда-то вглубь машины, что стоит перед ними, но Лалиса пытается держать себя в руках и сдержать горький сухой кашель, дерущий горло. Свет слепит глаза, и брюнетка щурится, пытаясь придумать хоть что-нибудь. И смотрит на незнакомые старые улицы, с красивыми памятными зданиями и памятниками, заботливо сооружёнными архитекторами, в попытках найти решение в странных узорах. А после находит, потому что узоры напоминают ей католическую церковь, высокую-высокую, какая мелькает на фотографиях в учебниках истории, с красивыми узорами и разноцветными витражами. – Обычно в католических церквях принимают на ночь, – вдруг говорит Лиса, приглушённая сигналами машин, но Чонгук её слышит и понимает, что одной проблемой меньше. Это обнадёживает, но надежда краткая, а осознание как-то запоздало кричит в голове, что это не поможет особо; священнослужители ещё хуже, чем полиция. Лиса опять смотрит в окно, на мелькающие деревья с мокрой густой листвой, окутанные слабым туманом, что ловит на себе свет и блестит чистым-чистым белым, что даже не верится. Отрезанные волосы неприятно щекочут кожу, липнут в краям губ и спадают на лицо, из-за чего Лиса морщится, но терпит, потому что ничего сделать и не может, а после злиться на себя за это и всё прочее, тихо фыркая. Чон сворачивает, и после девушка постепенно замечает, как меняется окружение. Архитектура сменяется обычными спальными районами с небольшими магазинчиками, пустынными дорогами и небольшим парком неподалёку. И после машина останавливается на парковке небольшого двора, в месте куда не достаёт мягкий свет высоких фонарей и окна зданий не увидят знакомые номера угнанной машины. (Владелец убит, несомненно, и Лиса из-за этих воспоминаний чувствует тихую чесотку, и всё же им стоит быть настороже). Они берут всё необходимое, складывая в рюкзаки. Немного денег, пара бутылок воды и оружие, потому что никогда не знаешь, когда именно встрянешь в новую перепалку, пусть даже в непорочной церкви с красивыми витражами или прямо в этом дворе многоквартирного дома. Лалиса как-то устало перебирает ногами, не желая двигаться вообще не только из-за болезни, которую резко подхватила, но и из-за нежелания куда-то идти вообще, желания тихо сидеть в машине под стук дождя, пока Чонгук говорит что-то серьёзное-серьёзное, а Лису это смешит, но так было в прошлом, а сейчас всё новое, непонятное, опасное, а ещё Чонгук прячет свои волосы по плечи, за шапкой, и Лалиса непривычно его видеть без спадающей на глаза чёлки. Хотя непривычно здесь всё, от погоды на улице до высоких церквей, заботливо укрывающих бедных и нуждающихся от суровой ночи с холодным дождём, в которой творится всё, что угодно. Лалиса как-то теряет счёт времени, не смотрит перед собой, просто неосознанно делая шаги, медленно следуя за Чонгуком, раздражаясь сильнее от вымокших волос. Идут они куда-то в центр, где много церквей, которые точно оставляют свои широкие ворота открытыми для всех-всех-всех. И чем дальше от центра, тем меньше открытых высоких церквей с сюжетными витражами и скульптурными иконами. На улице шумно, хотя людей не так уж и много. Вон там громко разговаривает небольшая компания на сленговом английском, так что Лиса не совсем понимает о чём речь да ей это и не интересно как-то; а вон там круглосуточный магазин с яркой вывеской и рекламой, которая тихо и невероятно раздражающе жужжит. Лалисе непривычно, и, она знает, Чонгуку тоже. Непривычно находиться в полной цивилизации, потому что они непонятно сколько дней колесили вокруг да около, пытаясь сбить след; непривычно вот так вот просто идти по освещённым улицам под холодным дождём, который не смоет всю тяжесть преступлений, но даёт подсознанию возможность вновь задаться вопросом «зачем я здесь» и поразмышлять о всех совершённых грехах, почувствовать себя не в своей тарелке, с параидальным желанием сбежать куда-нибудь подальше. Чонгук заводит Лису в церковь, поскольку та слишком увлеклась своими мыслями (кажется, скоро ей станет совсем худо и пиши пропало, новый труп в лице бледного товарища в планы Чона точно не входил), а та только изумлённо на всё смотрит, как ребёнок. И на высокие витражи, сияющие от тлеющих свечей, и узоры на стенах, объёмные иконы, и красивый-красивый, будто под готический стиль, орган. Слабо пахнет воском от подтаявших свечей, пока свет медленно исчезает в потолке, обрамляя выпуклые узоры. Лалиса выдыхает, садясь на почти самую последнюю скамью, которая была немного скрыта в прозрачной темноте, а после чувствует, как щиплет руки от непривычного тепла. Чонгук садится рядом и расстёгивает мокрую куртку, а Лиса будто только сейчас понимает, что от них отдаёт уличной сыростью. И после снимает шапку, чтобы волосы не сильно намокли. Укороченные волосы слегка растрепались, а Лиса опять чувствует к себе небольшую жалость и желание по-детски обидеться за подрезанные лишние кончики. На соседних скамейках уже дремлют люди, и брюнетке не интересна их предыстория, и она сама не знает, почему обратила на это внимание. Может, потому что это отлично от их с Чонгуком причин находиться здесь. Это так странно, что Лисе смеяться хочется, однако она чувствует странные мурашки по спине и рукам. Но она всё же смеётся, тихо и хрипло, но так искренне, что Чонгук даже опешил от такого порыва. Иногда Лалисе кажется что они совсем забыли что такое веселье, какое было в первые дни их знакомства, когда Чон вёл себя слишком двояко, то весело шутя, то откровенно издеваясь. А Лиса резко вспоминает, и это кажется ей каким-то неуместным, из-за чего она и смеётся, не в попытках сдержать эмоции. – Ты такая странная, Лили. – О, правда? – Лалиса делает изумлённое лицо и говорит тихо-тихо, по каким-то причинам не желая нарушать сон находящихся здесь людей. Брюнетка не верующая, но она и так зашла сюда с кучей грехов за спиной, которые точно никто отпевать не будет, если вдруг её (а может ещё и Чонгука за компанию) застрелят где-нибудь в подворотне. Лиса выдыхает и успокаивается, с головой уходя в созданную Утопию, отличную от несуществующих земель в чужих разумах. Её Утопия странная, её Утопия — сплошные воспоминания, и Лиса даже не замечает, как вспоминает оригинальный текст Томаса Мора. – Поцелуй меня, – вдруг говорит она, смотря на Чонгука смело, с искажённой улыбкой, потому что она знает, что это — часть больной Утопии, которой никогда не будет. Чонгук смотрит на неё слегка удивлённо, а после тихо усмехается, смотря на подругу как на полную дуру, которой она, несомненно, и является. – Хей, неужели бесстрашного Чонгука испугала обычная простуда? – Лиса тихо смеётся, осознавая, что врёт, потому что это не обычная простуда, а она наверняка несёт весь этот бред из-за температуры, которая и порождает странные мысли, которые, нужно сказать, отвлекают её от жалости и странной ненависти. – И всё же, Лалиса, ты невероятно странная, – Манобан охает, а после уже спешит возмутиться: она смирилась с прозвищем, но по имени Чонгук назвал её по его собственному желанию, что слегка бьёт по самолюбию, потому что Лиса даже не давала разрешение. А после Чон натягивает на голову брюнетке капюшон её мокрой куртки, закрывая тканью глаза, потому что... Просто так веселее. И после целует. У Лисы аж дыхание перехватывает, потому что она просто шутила, дурачилась, вспоминая прошлое, которое уже далеко, но не сказать что она сильно против, но всё же. И даже не знает как реагировать, путаясь в эмоциях и мыслях, потому что уже как-то перестала отличать одно от другого. Потому что одно и тоже сводит с ума, медленно, но верно, даже как-то красиво, чему удивляются, как красивому первому снегу. Этот день — отличный от всех остальных, и Лалиса не понимает как реагировать. Образ её собственной Утопии трещит по швам, потому что Утопия реальна, и Манобан и правда сидит сейчас в красивой церкви с Чонгуком, который целует её. И она не знает как реагировать, когда Чонгук отстраняется, но, судя по всему, его не особо это заботит. Лиса медленно понимает, что поцелуй совершенно безлюбовный, но слегка отчаянный, потому что всё надоело. И она со своими иногда странными решениями тоже. И всё же Чон поцеловал её, и Лиса резко чувствует усталость, а после расходится в тихом кашле. *** Манобан просыпается слишком резко, трёт глаза в попытках окончательно проснуться, а потом садится на скамью, оглядываясь вокруг. Тишина, дождь уже не стекает по блестящим витражам, а её куртка, которой она укрывалась, спала на пол. Лиса вздохнула, накинув всё ещё сырую куртку на плечи, а после смотрит на Чонгука, спокойного и спящего, и всё же понимает, как ей непривычно его таким видеть. За окном всё ещё темно, и свечи почти догорели, а она пытается понять причину пробуждения, одновременно с этим пытаясь успокоить непонятную дрожь в ладонях. – Вам тоже не спится? Лиса оборачивается без особого энтузиазма, поджимая обветренные губы, и смотрит на подошедшего, совершенно незаинтересованно. – Да, – она выдыхает тихо, не желая разговаривать, что не укрылось от собеседника, но тот был непреклонен, а Лиса только раздражалась всё сильнее, резко захотев в тихую машину, по крыше которой стучали капли сильного ливня, в которой было так холодно, что коченели пальцы. Конечно, Манобан хмыкает, как обычно из крайности в крайность. – Вы почему здесь? Не похожи на бездомных, – незнакомец кивнул в сторону Чона, а Лиса тихо поморщилась, убирая пряди с лица, – Вы, вроде как, вместе зашли. – Просто транзит, – выдыхает Лалиса первое, что пришло ей в голову, – Не хватило денег на хостел. – Эвоно как. – Что вам нужно? – девушка не выдерживает, потому что это странно. Всё это странно. И Библия, и орган, и сюжетные витражи. И то, что они с Чонгуком вообще находятся здесь, в церкви. У Лалисы чешутся руки. – О, ничего. Просто интересно. Лиса фыркает, отворачиваясь. Это странно. Всё странно. Этот разговор — тоже. И то, что она хочет уйти отсюда. – О, кстати. Вы всегда можете прийти на молитвы, – говорит мужчина, прежде чем уйти, а брюнетка смутно понимает, что это был священник. И то, что он видел их насквозь — тоже. (Или это просто выдумки больной Лисы, потому что только недавно она представляла себе её собственную Утопию). Манобан встаёт, подходит к Чонгуку и садится напротив него на корточки, медленно, но уверенно встряхнув его за плечо. И в голове сплошное «поцелуй меня», и Лисе немного стыдно. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Ей прощается, а Чонгуку не особо, потому что безлюбовные поцелуи — грех, как в этой церкви, так и в Утопии. – Чон, вставай. Давай уедем.