В коммуне остановка!

— Ну, а ты, ты чего? — Сашок подпрыгивал на сиденье от нетерпения. Зеленые, как у деревенского кота, глаза блестели. — А она и говорит, что свадьбу надо, вот поженимся и комнату отдельную выделят, как ячейке общества… Она, мол, уж и салфеточки навышивала… Комод купим, кровать. — А ты ей? — А я так сказал: не время, товарищ Маша, сейчас для свадеб! Эгоизм это и мещанство! У нас завод не достроен. Мы цеха к сроку сдать должны. Ну, какие салфеточки? Глупости всё это. — А она? — Носом захлюпала, сырость развела. Говорит, что всю жизнь мечтала, чтобы комната своя и птичка в клеточке, и салфетки, и вроде все, как у людей. — А ты? — Ну, я прочитал стихи — правильные, чтобы поняла, о чем я ей толкую. — А она? — Разревелась, по роже дала. Изверг ты, говорит. И ушла, дверью шваркнула. — Это что ж ты ей прочитал? — изумился Сашок. Рэм пожал плечами: — Мое любимое. Из Маяковского, — он набрал воздуха в грудь и продекламировал громко, с чувством, помогая рукой отмерять четкий маршевый ритм: «Опутали революцию обывательщины нити. Страшнее Врангеля обывательский быт. Скорее головы канарейкам сверните — чтоб коммунизм канарейками не был побит!» — Сильно! — одобрил Сашок. — Вот… А Маша не поняла… По-мещански мыслит. — Зато красивая… — Сашок мечтательно вздохнул. — Эка невидаль, красивая. Этих красивых вокруг… Вчера Маша, сегодня Наташа. А завтра Глаша… Разве ж это главное? И вообще, я Машке сразу сказал, что вот есть половая потребность и все. А любовь… цирлихи-манирлихи — это несознательно, это всё потом. Разве я виноват, что она втюрилась все равно? Сашок завистливо покосился на Рэма: — Эх, везет тебе, Рэмка! У тебя ж это… Фактура. Хоть сейчас на плакат, — и с грустью глянул на себя в зеркало заднего вида. Зеркало безжалостно отразило нос уточкой и лицо, сплошь покрытое разнокалиберными конопушками. — Чего? Какой еще плакат? — Ну… такой, — Сашок попытался выпятить подбородок, расправил плечи, рискуя сломать позвоночник, устремил суровый взгляд в ветровое стекло и бодрым голосом провозгласил: — Родина зовёт! Комсомол — вперед! — Да ну тебя! — захохотал Рэм. Смутился, конечно, но не очень. Во-первых, про себя знал: может, и не красавец писаный, но и ростом вышел, и лицом. Лицом в мать — такой же сероглазый и кудри светлые. Ростом в отца — и в плечах, как говорится, косая сажень. И не дурак. Отсюда вытекало во-вторых: не было у Рэма проблем с женским полом. — О! Глянь, глянь! Кажись, это наша… Они сидели в кабине грузовичка-полуторки возле вокзала, встречая прибывший в славный город Магнитогорск поезд. Комсорг сказал, что надо встретить прибывшую специалистку, Рэму не сложно, а Сашок так увязался, за компанию. По пути, слово за слово, поспорили: красивой будет новенькая или нет. Глядя на толпу укутанных приезжих, спешащих с узлами, тюками, чемоданами, Рэм вспомнил, как весело они ехали в этот город. С песнями под гитару, шутками, хохотом, давали клятвы друг другу, что будут честно трудиться, не струсят и не отступят. Не подведут. Они и не подвели. Завод — гигант, предназначение которого снабжать юное государство так необходимым ему металлом, будет сдан к концу этого года. И есть в этом великом деле и его заслуга, и Сашки, и всех остальных весёлых, дружных ребят с того самого поезда, прибывших в Магнитогорск год назад. Постепенно толпа рассеивалась, и на перроне осталась только бесформенная, нескладная фигура, она неприкаянно топталась на одном пятачке, похожая на замерзающую цаплю. Сашок радостно хохотнул: — Ну что, Рэмка? Проигрался? Отдаешь мне нож! Уговор! Рэм, не желая показывать своей досады, безразлично пожал плечами, потом неторопливо достал из кармана бекеши нож, — командирский, шестипредметный; любовно протер рукавом рукоять и убрал обратно в карман. — А это еще неизвестно. Не говори: «Гоп». — Как это неизвестно! Жлобишься? А еще ударник, комсомолец! — взвился вспыльчивый Сашок. — Ты на что забился? Что новенькая красотка будет! А эта… — И эта красивая! — отрезал Рэм. — Раз сюда поехала, на большую стройку, значит точно красивая. Он помолчал и снисходительно разъяснил непонимающему Сашку: — Душа у нее красивая. Комсомольская. Правильная. — Ээээ… — пока Сашка подбирал слова, пытаясь осознать, в чем подвох, потом махнул рукой: — Вот сам с эдакой красотой и езжай, а мне тут по делам надо. Умелец один обещал с машиной помочь. — А чем тебя дядя Миша не устраивает, у него руки золотые, вторых таких нет! — Так-то оно так, — Сашок шмыгнул носом. — Только арестовали дядю Мишу. Вроде как вредитель он. — О как! — удивился Рэм. — Вредитель! А я и не знал. Он же беспартийный был? Тогда, конечно. Сашок поерзал на сиденье, почесал нос, потом пригладил торчащие из-под ушанки рыжие вихры: — Слушай, Рэм… Ну как же. Дядя Миша столько работал, и историю партии учил, готовился. — И что? — Рэм внимательно следил за несуразной фигурой на перроне, нет, все-таки не красавица. С такой-то фигурой! Ну точно бочка у капусты, и ноги как у цапли. — Ну так… он, может, и не виноват? — Чего? — Рэм развернулся к Сашке, тут же виновато опустившему взгляд. — Говорю, не виноват, может. Ошиблись. Рэм ухватил Сашка за отворот шоферской тужурки: — Взяли — значит виноват! — припечатал жестко. А потом, чтобы выбить из товарища недостойные комсомольца сомнения, добавил: — Это мы с тобой не знаем, что и как, а там, — он ткнул указательным пальцем на потолок кабины, — Там люди знающие. Невиновного бы не арестовали. Понял? — Понял, — Сашок выбрался из машины. Рэм проводил взглядом его понурую фигуру и покачал головой, а потом распахнул дверь грузовичка, одним движением выпрыгнул, потянулся, с наслаждением вдыхая морозный воздух, ощущая гибкость и силу молодого тела, и широкими уверенными шагами двинул к нахохлившейся на перроне девушке. — С приездом, крррасавица! — поприветствовал он, широко улыбаясь, встряхивая льняным чубом. Несознательная Маша частенько ему говорила, вздыхая: — Ох, Рэмушка, волосы у тебя, точно лён, так и хочется сквозь пальцы пропустить. — Ну и сама тут же тянулась. Ласкала. Девушка не обернулась, только странно сжалась. Замерзла? Так тут все мерзли с непривычки. Рэм обошел девушку, встал перед ней: руки в боки, улыбка, чуб — всё при нем. — С комсомольским приветом, говорю! — И замолчал, с удивлением разглядывая незнакомку. Теперь стало понятно почему она казалась бесформенной, точно кадушка: на ней был толстенный тулуп, только без пуговиц, подпоясанный обычной веревкой с неопрятно разлохматившимися кончиками. Из-под тулупа виднелся подол пальто, тонюсенького, драпового, брючата тоже для зимы неподходящие, а ниже всего этого великолепия торчали лаковые щегольские штиблеты. На голове незнакомки была слишком большая для неё шапка-ушанка, съезжавшая до кончика покрасневшего носа, а шея обмотана серым платком, когда-то пушистым и нежным, а сейчас больше напоминавшим дерюгу. — Вы мне? — спросила она неуверенным хрипловатым голосом. — Тебе! Встречаем по поручению товарища комсорга. Вещи-то где? — Вот, — она указала на чемодан, и Рэм снова озадаченно нахмурился. Вещь была качественная, это тебе не картонные обтрепанные чемоданчики, не авоськи и холщовые мешки. Кожаный, с блестящими металлическими уголками, солидно поблескивающий табличкой. А застежки выломаны, и гравировка на табличке, — Рэм своим цепким взглядом сразу усмотрел — была сцарапана. — Это все? — Что вещей мало, не удивился, не затем сюда народ ехал, чтоб вещами обрастать. Он просто подхватил чемодан и зашагал к машине. Девушка неуклюже пошла следом, тонкие подошвы штиблет скользили по утоптанному снегу. Так что Рэм притормозил и вовремя ухватил под локоть. — Ты тут поаккуратней. И вообще гляди в оба, — он ободряюще улыбнулся, но она не ответила, даже не посмотрела, только неловко как-то неуверенно попятилась, точно боялась, что он ее не выпустит. — Сейчас, печку включу, согреешься. Ноябрь, а уже морозы — ух, какие! Легко без пальцев остаться можно. Девушка промолчала, кутаясь в свой нелепый тулуп. — Эм… Вот у дружка моего в рейсе машина заглохла, так он пока её чинил, уши отморозил. Насовсем. Я вас потом познакомлю. Девушка тихонько шмыгнула носом и повернулась к Рэму, очевидно удивленная необходимостью знакомства с кем-то безухим. И тут-то Рэм понял, что Сашок точно дурак, а девушка — красавица, точнее раскрасавица, потому что только у настоящей раскрасавицы могут быть такие глаза. Рэм смотрел, пытался подобрать определение — какого же они цвета. Они напоминали ему что-то доброе, родное, только что именно — он не помнил; и кожа светлая-светлая, нежная-нежная… Рэм видел лишь краешек щеки, спинку прямого носа и удивительные небывалые нездешние глаза. — А не захочешь, так и не познакомлю, — промямлил он, чувствуя себя деревенским дурачком и лихорадочно вспоминая что-нибудь мало-мальски подходящее из Маяковского, чтобы впечатлить прекрасноглазую незнакомку. В этот момент она сдернула наконец свой огромный шарф, стянула ушанку, и Рэм почувствовал, как челюсть у него уехала вниз и вбок точь-в-точь как ковш у сломанного экскаватора. Это как же он оказался таким дурнем? Рядом сидел парень. Молодой, наверное, даже моложе Рэма, худой, с тощей длинной шеей, длинным носом, черные волосы торчали словно разлохмаченные ветром перья. И опять глазастый Рэм углядел странную деталь: пряди были острижены вкривь и вкось, разной длины, а на тонкой шее алело несколько уже подживших длинных царапин, словно тот, кто стриг парня, зло и неумело выхватывал ножницами пряди и оцарапал нежную кожу. Чтобы скрыть замешательство, Рэм протянул руку, представился: — Меня Рэм зовут! Васильков! — Валентин Загорский, — парень глядел все так же с обидным равнодушием. Протянул руку. Костяшки на длинных пальцах были сбиты. Рэм пожал длинные ледяные пальцы, и Валентин снова равнодушно отвернулся к окну, замолчал. Новые знакомцы всегда удивлялись необычному имени, и Рэм, гордящийся им, с удовольствием пояснял, что имя не простое, а со смыслом: «Революция», «Электрификация», «Механизация». И такому имени надо соответствовать, потому-то Рэм после школы и махнул сюда, на одну из величайших комсомольских строек. Но парень ничего не спросил. Они ехали по просыпающимся улицам в тишине, и Рэм не удержавшись заговорил: — Молодец, Валька, что к нам приехал! Ты только глянь! Красота! — Он ткнул рукой в лобовое стекло, за которым вдали, в алеющем морозным восходом небе отчетливо выделялись трубы завода-гиганта. — Ведь ничего не было! Веришь? Ничего! Степь голая! А человек пришел и все переделал, как ему надо. И дороги проложил. И дома построил! У нас и трамвай есть! И даже театр звуковой! Магнит называется! — Рэм говорил и чувствовал небывалую гордость, словно он сам мерз в холодной степи, жил в палатках, возводил первую плотину, строил дома. Эх, жаль, поздно приехал, когда самое тяжелое и интересное уже сделано. Ну это ничего. На его век работы хватит. — В общем, дело мы тут делаем хорошее. Правильное дело, понимаешь! Нужное! Все, как товарищ Сталин говорит. Он наконец обернулся к Валентину и замер. Теперь тот смотрел прямо на него, и такой это был взгляд, что Рэм осекся, чувствуя себя странно, неуместно что ли. Словно на поминки пришел с баяном. Колючий, сухой взгляд. И тишина была не дружеская, теплая, а наполненная холодом и равнодушием. Потом Валентин снова отвернулся, так ничего и не сказав, и Рэм понял, что не замечает этот странный парень красоты нового, на глазах рождающегося мира, не восторгается высоким подвигом советского человека. Где-то он далеко-далеко сейчас. Ну и чего приехал-то тогда? За длинным рублем, что ли? Поверил в байки о том, какие здесь деньги заколачивают? Остаток пути проделали молча. — Приехали! — буркнул Рэм, затормозив у проходной. — Вон туда тебе. К кадровику. Он документы оформит. Потом в общежитие к коменданту, чтоб койку дали. Валентин кивнул, но как-то неуверенно, словно к нему обратились на иностранном языке: — Благодарю, — сказал тихо, потом обхватил обеими руками свой норовящий раскрыться чемодан, и зашагал по дорожке. Рэм покачал головой: надо же. «Благодарю». Словечко-то какое… Посмотрел-посмотрел на безупречно прямую спину, надо было бы поторопиться, не дело опаздывать, перед ребятами потом стыдно. Но неожиданно для себя бросился следом. — Стой! Провожу, а то заблудишься. Кадровика дядю Васю Рэм очень уважал: Василий Петрович еще в первую мировую повоевал, и Революцию совершал, и потом с белыми бился! Пожил человек, и теперь вот продолжает на трудовом фронте. — Эт-та что за филькина грамота? — Начал он, глядя на комсомольскую путевку, отданную ему Валентином, но потом еще раз посмотрел на подписи, печати и замолчал. — А чего не так-то? — Рэм был готов возмутиться за новенького. — Ты, дядь Вась, не финти! Человек приехал работать, так и обеспечь его трудовым местом! — Я тебе, щенку, не дядьвась, а Василий Петрович, — беззлобно ругнулся кадровик, — Направления-то нет. Какое трудовое место-то тебе обеспечить, а, соколик? — Он обратился к новенькому, безучастно смотрящему в стенку. Рэм тряхнул его дружески за плечо, мол, не спи! Судьба твоя трудовая решается. — Что ж не обозначили-то специализацию? — Василий Петрович вдруг подозрительно прищурился. — А ты часом не спец контингент? — Кто? — не понял новенький, а Рэм снова возмутился: — Да ты чего, дядь Вась! Ну какой он… Ты посмотри хорошенько. — Ну-ну… — Василий Петрович внимательно изучал новенького цепким взглядом. — Шоферишь? — вдруг спросил он, а Рэм фыркнул, уж собрата-шофера он узнал бы сразу. — Нет, — подтвердил его наблюдения новенький, и уголки губ у него дрогнули, словно бы в усмешке, но Рэм решил: показалось. Над чем тут смеяться? — С металлом работаешь? Инженер? Бетон льешь? Новенький с той же равнодушной безучастностью качал головой. Рэм включился в игру: — Сварщик? — Штукатур? — Я закончил Ленинградское хореографическое училище, — оборвал его Валентин. И добавил, вскинув подбородок, — Я артист балета. — О! — Рэм уставился на новенького с удвоенным любопытством, — Ну тогда понятно… Тот выгнул бровь, словно бы спрашивая: «Чего тебе понятно?» — Дядь Вась! Так его в дом культуры при нашей общаге, там же не хватает людей. Валь, ты ж танцы на новый год поставишь? Номера для утренника? У Валентина дернулся мускул на щеке: — Номера для утренника? — переспросил он, и снова Рэму стало очень неуютно и от взгляда, и от голоса, словно ужас какую чушь сморозил. И опять подумалось: надо же глазищи какие… На что ж похожи-то? — Не поставит он ничего, — хлопнул по столу ладонью Василий Петрович. — Нет у меня мест в ДК. — Как это нет! — возмутился Рэм. — Как нет! Сами ж говорили: работать некому! Так вот вам специалист. И какой! — он хлопнул Вальку по спине, — Из Ленинграда! Колыбели революции. — А это здесь при чем? — не воодушевился Василий Петрович, — Сказал нет, значит нет. Ясно тебе, — он глянул в путевку, — Валентин Андреевич Загорский. — Предельно, — новенький и кадровик смотрели друг другу в глаза, и между ними повисло нечто невысказанное, но прекрасно обоим понятное. — А раз понимаешь, не обессудь, — развел руками Василий Петрович. — В ДК я тебя устроить не могу. — Так что ж ему — назад ехать? — снова не выдержал Рэм. — Ну так и куда тебя? — взгляд Василия Петровича еще раз пробежался по лаковым штиблетам, полам тонкого пальто. — Кашеварить-то умеешь? — Нет. — Ну хоть посуду мыть? Тут новенький приподнял брови, пожал плечами, мол, не знаю. Рэм фыркнул, это уже смешно было. Разыгрывают их, что ли? Но Василий Петрович его веселья не разделял. Посмотрел хмуро на неумело остриженную голову, лаковые неуместные штиблеты, чемоданчик со сломанными застежками, усмехнулся как-то понимающе: — Ну… Пойдешь помощником в заводскую столовую, там девчата давно просят кого-нибудь. А до обеда дворником в общежитие, Иваныч все уши прожужжал, что некому с метлой управляться. С метлой справишься, артист? И звучно шлепнул печать в направление. — Давай к коменданту. Койку выделят. Новенький вышел, и Рэм уже собрался было пойти следом, не бросать же его такого… неприспособленного, когда Василий Петрович его окликнул: — Ты, Рэмка, притормози. — Помолчал и каким-то несвойственным ему движением суетливо переложил бумажки из одной лохматой стопки в другую. Передвинул чернильницу. — Ну чего, дядь Вась? — Рэм нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Ты держался бы от этого Загорского подальше. Увидел, как удивленно вытянулось лицо Рэма, и поспешно поправился: — Ты уже где должен быть? На заводе! Вот и иди, нечего тебе тут болтаться! И я тебе не дядьвась! Коту «васькай»! — И замахал руками: мол, не до тебя. Только вот Рэму показалось, что слукавил честный и хороший человек дядя Вася. Не то хотел сказать. Но надо было догонять новенького, так что Рэм припустил по коридору. — Ва-аль! Валька! Давай провожу! А то с нашим комендантом еще попробуй договорись! Снега зимой не выпросишь, но ты держись меня! — он дружески приобнял новенького за плечи. Тот застыл, как статуя, потом кивнул: — Конечно. Проводи. Комендант изучил направление и так, и эдак, даже на свет посмотрел. — Ты его еще лизни! — подсказал Рэм. Комендант был тот еще жучара, Рэм удивлялся, как такому человеку вообще могли доверить важное дело: обеспечить трудовой народ правильными условиями. Но у Никанора Иваныча было не допроситься травы летом; и вообще с любой вещью он расставался так, будто она была его, личная. А чего их, вещи, жалеть-то? Вот наступит коммунизм, так вообще ничего-ничего личного не будет. Все будет у всех. Чего душа пожелает. Немного осталось. Комендант еще раз внимательно изучил направление, даже пальцем поковырял подозрительно, потом так же с недоверием глянул на новенького: — Это что за… специалист такой редкостный? — с ехидством спросил. — Да вот такой, — отрезал Рэм, понявший, что за себя новенький точно постоять не может, да и не знает он, что за жук хитрый их комендант. — Да поди ты! — всплеснул сухонькими ладошками комендант. — И где трудиться будете? Рэм и сказать ничего не успел, как новенький все испортил: — В столовой. — Это какой же? Для иностранных специалистов? Шеф-повар? — спросил, а сам скалится насмешливо, ясно же, что не верит. А новенький словно и не заметил издевки: — Нет. Не для иностранных. Помощником в заводской… — и такой у него вид вдруг стал, точно он и сам этому факту удивляется, даже ресницами хлопнул, мол это как это меня сюда занесло. — Нету у меня мест! Не-ту! — и смотрит выжидательно, новенький-то не в курсе, а Рэм знает, ждет, что сейчас ему сунут что-нибудь. Деньги или подарочек. Но новенький только кивнул, нету мол и нет. И не надо. А потом и вовсе ляпнул несуразное: — Прошу прощения за беспокойство. — И развернулся, вышел в коридор. В другое время Рэм бы посмеялся, такого удивления на лице коменданта он еще не видел. Да только не ко времени веселиться было. — Так! Ты чего-то не понимаешь, Никанор Иванович, — сурово сказал он. — Тебе человека устроить надо! Или ты стройку сорвать хочешь? — А ты, Васильков, огород не городи! При чем тут стройка? — А при том. Стройматериалы возить надо? Надо. Шоферские бригады работать должны? Должны! — Рэм даже кулаком по столу стукнул. — А как они работать будут, если завтра с дизентерией все до единого человека полягут. И кто виноват будет? А комендант Никанор Иваныч! — Эй-эй! Ты говори, да не заговаривайся! Какая дизентерия? Я-то тут при чем! Мое дело маленькое. — А вот тут, дорогой мой Никанор Иваныч, ты ошибаешься, — задушевно мурлыкнул Рэм. — Новенький у нас кто? Специалист по мытью столового инвентаря! А не помоет он этот самый инвентарь и что? А вот что — вот тебе дизентерия. А кто виноват? А? — Да хватит меня виноватить! — взвился комендант. — Нету мест! Нету! Что ж я этой птице важной — самолично хоромы отстрою? — А койка есть? — Есть. Ножку только починить надо. — Починим. И к нам в комнату. Потеснимся. — Ну… Ежели так. — И белье. Матрац. — Нету! Без ножа режешь, ирод! Когда Рэм, взмокший и раскрасневшийся, выкатился в коридор, новенький стоял у окна, смотрел на город. — Любуешься? — одобрил Рэм. — Я ж говорю, красота редкостная! Пошли. Устраивать тебя будем. Комната у них была большая, светлая, с двумя окнами. И народ подобрался хороший. Правильный. Они еще в поезде познакомились и решили, что вместе и жить будут, и работать. — Ты располагайся, — приободрил Рэм Вальку, — ребята у нас отличные! Вон там Сашок спит, — он указал на кровать у окна, — Там, где вся тумбочка книгами завалена, это Костина. Костя на вечерке учится, у него книги даже под кроватью. Там Степан, у него журналов разных много, и «Смена», и «Техника — молодёжи» — есть что почитать, ну, а здесь, — Рэм указал на кровать, которую пришлось подвинуть, — моя. А это твое место теперь! Новенький встал около кровати, — хорошая кровать, прочная, ножку Рэм в пять минут починил, — уставился на скатанный матрац, словно впервые видел. Потом неловкими неумелыми движениями раскатал его, поставил грозящий раскрыться чемодан на прикроватную тумбочку. Стянул наконец свой тулуп, и Рэм присвистнул, глядя на короткое несерьезное пальтецо. — А другой одежды у тебя нету? Новенький покачал головой. — Как же ты так собирался? — Да вот так. — Он покачнулся и сел на незастеленную кровать, поднял на Рэма свои удивительные глаза. И снова Рэм подумал, что глаза эти что-то напоминают. Только что? Теперь стало видно, что вид у Вальки совсем-совсем усталый, и бледный он, и сонный. — Ты это устал с дороги? Отдыхай. На смену тебе завтра. Ребята все работают, вечером и познакомишься. Он снова похлопал новенького по острому плечу, — надо же поддержать человека. Выскочил в коридор, но на полпути развернулся круто, помчался назад. — Слышь, Валь? Там в тумбочке пряники есть. Мятные. Ну, чай себе сделай, чтоб голодным не сидеть. Вечером Рэм пришел поздно, из-за опоздания пришлось задержаться, и, наверное, первый раз за все время так рвался он в обжитую шумную комнату. Обычно и в цеху, и в гараже было полно дел. А то в клуб можно было пойти. Когда он прибежал, ребята уже вернулись со смены, и стало понятно, что знакомство не заладилось. Парни пили чай на кухне. — И было бы чего нос задирать. — Донеслось до Рэма. — Дело говоришь! — Сашок аж покраснел от обиды. — Мы поговорить хотели, а он сидит, слова цедит. — Да ладно вам, — вступился Рэм, — неплохой он, я ж сам с ним утром познакомился. Просто устал, ну, или растерялся. — Ну-ну, — буркнул недоверчиво Сашок. — Тебе виднее. Только учти, нянчиться с ним никто не станет. Ишь! Кукла. Кто хохотнул, кто-то улыбнулся, а Рэм подумал, что светлокожий, беленький, нежный, хрупкий какой-то новенький и впрямь был похож на фарфоровую статуэтку. И только проваливаясь в сон, Рэм понял, на что были похожи глаза нового парня. Точь-в-точь такая, глубокого лилового цвета, цвела в палисаднике у родного их домишки сирень.