В коммуне остановка!

В столовой было тепло и вкусно пахло гречневой кашей и тушеным мясом. Народ ел, согревался, обменивался новостями, было шумно, оживленно, но сегодня Рэм только отмахнулся от зовущих его ребят, сел возле стола, куда относили грязную посуду, как раз под плакатом: «У нас закон такой: поел — убери за собой». К нему тут же подсел Сашок, начал выгружать тарелки с подноса: — Слышал, Кукла-то наша с утра столько посуды раскокал, что в конце месяца еще и должен останется, — хохотнул он. — Глянь только! — он ткнул ложкой, указывая. Рэм посмотрел. Валька в повязанном поверх белой рубашки фартуке счищал в огромный бак с надписью «Отходы» остатки гречки с гуляшом с тарелок, и лицо у него при этом было такое… — Принцесса вышла из дворца и оказалась на скотном дворе, — прокомментировал ехидный Степан, и Сашок с готовностью подхватил: — Ароматы их высочеству пришлись не по вкусу. — Их высочество были в шоке! Парни захохотали, поглядывая на Рэма, приглашая его присоединиться к веселью, но Рэм не стал. А Валька, словно почувствовав направленные на него насмешливые взгляды, неловко повернулся, задел локтем высокую опасно накренившуюся стопку тарелок и… Он попытался перехватить, но катастрофа оказалась неминуема, тарелки накренились еще сильнее и через мгновение с жалобным звоном разлетелись по полу, брызжа острыми осколками. В столовой стало тихо-тихо… Потом из кухни вылетела толстая, круглая как колобок, повариха. — Да за что тебя мне прислали на мою голову??? — завопила она. — Ты ж со мной не рассчитаешься! Ну какая от тебя польза, кроме вреда? Вредитель ты и есть! Что смотришь, не в кино! Собирай давай! Бери разнос и собирай. Рэм со своего места видел, каким растерянным и беззащитным стало Валькино лицо. Как дрогнули краешки губ, и как потом снова сделалось холодным и равнодушным. Даже высокомерным. Будто не слышал он ни ехидных смешков, ни выкриков… — Ну и чего ржете-то! — окоротил Рэм разошедшихся парней. — Ну не вышло сразу, и чего? — А ты что за него вступаешься? Он тебе кто? Лучший друг? — обиженно скривил губы Сашок. — И чего ты, Рэм, с этой Куклой возишься? Таскаешься по вечерам в столовку, помогаешь. По утрам снег убираешь. Сам пусть справляется! Он же тебе и спасибо ни разу не сказал по-человечески. Отвечать Рэм не стал, подошел к Вальке, начал помогать. — Это необязательно, — глаза Валька не поднял, осторожно собирал осколки. — Я и сам могу. — Я знаю, — Рэм широко улыбнулся. — Знаешь, я, когда только начинал, машину с грузом в кювет отправил. Меня потом всей бригадой вытаскивали, дневной план чуть не сорвали. Спасибо ребятам, выручили. Он помог отнести битую посуду в мусорку, потом заглянул к поварихе, укоризненно цокнул языком: — Ну что ж вы! Ну, не вышло у человека, чего лаетесь-то сразу. Та только рукой махнула, привыкла уже за эти недели к рэмову заступничеству, и к тому, что по вечерам он в столовой помогает криворукому новенькому, тоже привыкла. Ну, а как Рэм мог не помогать? В первый же вечер, заглянув проверить, как там Валька, за голову схватился. Не поверил, что можно и правда не уметь делать простейшее. Дрова рубить. Или полы помыть. Выгрузить ящики с мороженым мясом. Рэм понаблюдал пару минут, как Валька, сосредоточенно закусив губу, пытается выжать половую тряпку, и засучил рукава: — Вот так… Гляди… Но не в рабочих обязанностях была проблема. Ребята-то по-доброму сначала отнеслись, помогать пытались, советовать. Да только и помощь, и советы Валька принимал так, словно бы лишнее это все, ненужное, а то и вовсе мешающее. И все у него не клеилось, все было ни в лад, невпопад. Рэм его в клуб потащил, чтоб развеялся человек. Так Валька словно замороженный был, а когда девчата на сцене задорно стуча каблуками начали выкрикивать частушки, сморщился, словно уксуса хлебнул, да так и просидел. Как запели под гитару «Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка», — рта не раскрыл. Пару раз даже уши зажимал. А когда хохотушка и всеобщая любимица Лидуша попросила «показать чего-нибудь такое, балетное», — отказал, да с таким лицом, что Лидушка потом растерянно спрашивала, что с ней не так и почему ей в «балетные нельзя»? И дело не в том, что молчун, Костя вон тоже не балаболка, все сидит в книжках своих по уши. Учится на вечернем. Или вот недавно было: Костя притащил из библиотеки четыре толстенных тома. — Гляньте! — гордо посмотрел на остальных. — Великий роман великого классика! — Это ты на четыре года себе взял, — хохотнул Сашок, но Костя внимания не обратил, открыл первый том и удивленно заморгал: — Ого… Тут не на русском! — пожелтевшая страница была покрыта легкими завитушками. — Это французский. Роман же о великой победе русского народа над узурпатором Наполеоном. — Угу… — И Костя, сосредоточенно наморщив лоб, ринулся штурмовать классику. — Особо понравившиеся места он зачитывал вслух, а также те самые заковыристые отрывки на французском. Косте почему-то мало было прочесть перевод, ему было необходимо зачитать оригинал, ну или попытаться. Вот и вчера он мужественно пытался выговорить — Кес… ке… ке… сер… — хм… кескесер… Ну и язык. Все-таки красивее русского нет! Ну украинский еще… певучий. Тут Валька, до этого, как обычно, сидевший молча, поднял голову и произнес несколько фраз, звонких и певучих, как птичья весенняя трель: — Это читается так. В комнате воцарилась тишина. Костя нахмурился: — Откуда знаешь? — Знаю. Я учил французский, красивый язык. Правильный французский, естественно. А у тебя какое-то смешение французского с нижегородским… Лицо у Кости обиженно вытянулось. — Это цитата из Грибоедова, — попробовал объяснить Валька, — Ну помните? Чацкий высмеивает фамусовское общество? Тишина в комнате стала совсем уж недружелюбной, потом Костя протянул: — Ах, высмеивает… Ну, понятно. — И уткнулся в книгу. Больше попыток прочитать вслух он не делал. Дело было не в самом замечании — в тоне, которым оно было сделано. Будто загадочный французский был для Вальки чем-то обыденным, как вальс, как и приборы, и салфетки в столовой, отсутствию которых он озадачился, к удивлению остальных. Нет, не складывалось у Вальки с ребятами. Был он какой-то… чужой. Совсем-совсем нездешний. И все эти признаки иного, другого мира просматривались в нем ясно и четко. И вызывали глубинную инстинктивную неприязнь у всех, кроме Рэма. Была у Вальки какая-то загадка. Вот недавно Рэм заглянул в комнату: Валька стоял на коленях перед открытой тумбочкой. — Обживаешься? — Рэм с любопытством глянул через плечо. — А это чего? Родители? Тот дернулся, всем телом прикрывая фотографию в узорчатой рамке, будто ее отобрать собрались. На фотографии был изображен мужчина в костюме и тонюсеньком пенсне, и удивительной красоты женщина в платье с голыми плечами. — Ого… — сказал Рэм. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: красивая женщина с высокомерным взглядом и Валька — родственники. Рэм осторожно ухватил за край затейливой рамочки. — Я посмотрю? На долю секунды Валька сжал пальцы, не отпуская, но потом разрешил: — Смотри. Рамка оказалась неожиданно тяжелой, и мягкое серебристое свечение, исходящее от нее, делало лица людей на фотографии призрачными. — Мама у тебя красивая какая. На артистку похожа. — Она… — Валька замолчал, потом продолжил странно сдавленным голосом, будто у него болело горло. — Она певица. В оперетте. — Ого. — Снова сказал Рэм, с уважением глядя на высокомерную красавицу. — А отец у тебя кто? — Инженер, — коротко ответил Валька и потянул рамочку назад. — А сейчас они где? — Рэм изнывал от любопытства, уж больно много было несоответствий. Видно, не простые люди — Валькины родители, что ж сына-то отправили без нормальной одежды. Рэм ему что-то из своего отдал, что-то в комиссионке нашел. В голове вдруг сама собой сложилась история: а может они старорежимные совсем? Мещане какие? А сын оказался не такой. Вот и сбежал из дома, рассорился с семьей ради правого дела? Это в общем-то все объясняло. Рэм сразу преисполнился сочувствием и уважением к Вальке. — Да ты не вешай нос-то! Встретитесь еще! — он не удержался и потрепал его по черным вихрам и удивился: мягкие какие. Как шерстка у котенка. — Встретимся, — повторил Валька, но будто сам в будущую встречу то ли не верил, то ли ей не особо радовался. — А то! — заверил Рэм. — Обязательно! Слушай, а чаю хочешь? У меня пряники есть. Мятные. Валька отрицательно покачал головой, бережно убирая фотографию в тумбочку. Больше он о своих родителях не говорил, а Рэм и не расспрашивал, чего человеку в душу лезть? Захочет — сам расскажет. Сегодня после смены решили пойти в кино, точнее, Рэм решил, а Валька только кивнул, даже не спросил, что за фильм покажут, будто все равно ему было. Перед фильмом показывали киножурнал «Железнодорожник». Киножурналы Рэм любил, всегда интересно узнать, что еще хорошего произошло в стране. Вот и сейчас он смотрел на парад в честь дня молодежи и рот сам собой расплывался в улыбке, он даже стал читать вместе с диктором, чтобы запомнить строки: Мы идем железным строем по пути больших побед! И таких, как мы, героев в мире не было и нет! Мы живем в стране свободной Строим, учимся, растем И о счастье всенародном песни радостно поем Молодежь всегда на страже на границе у станков Сунься, враг — она покажет… В запястье ледяными клещами впились чужие пальцы, Рэм сразу и не понял, что Валькины, а тот, ужасающе бледный в полумраке кинозала, смотрел широко распахнутыми глазами на экран, беззвучно шевелил губами. «Не могу больше…» — Ты чего, — изумился Рэм, но Валька вскочил, помотал головой, и помчался, не разбирая дороги по проходу, по чужим ногам, не обращая внимания на окрики и шиканье. — Валька, да стой ты! Но тот словно не слышал, выбежал в фойе, мимо гардеробной, только хлопнула тяжелая дверь. — Валька! — Рэм голову не потерял, на улице минус 10, так что потратил драгоценные секунды, забирая в гардеробной одежду, а когда выскочил на улицу в начинавшуюся метель, Вальки уже не было. Рэм завертел головой, пытаясь сообразить, куда ему бежать. — Эй! Парень! — заорали где-то рядом. — Уйди с путей! Оглох? Рэм рванул на голос к перекрестку, и, когда выскочил за угол, почувствовал, как заколотилось, сбиваясь с ритма, в груди сердце. На трамвайных путях стояла высокая тонкая фигура. Валька словно бы и не слышал криков прохожих, не замечал приближающегося трамвая, стоял, запрокинув голову, подставив лицо падающему снегу. Тратить время и дыхание на крики Рэм не стал, кинулся вперед. «Не успею», — промелькнула в голове тоскливая мысль, а потом он, совершив нечеловечески быстрый, невозможный рывок, в последнюю секунду, вытолкнул Вальку с трамвайных путей. Все слилось в звенящую, орущую, визжащую и матерящуюся какофонию. На только что пустынной улице тут же собрались зеваки, сочувствующие, ахающие, охающие, возмущающиеся. Багровеющий вагоновожатый, подбежавший постовой. Рэм всем что-то объяснял, уверял, что случайность, что недоразумение, а перед глазами так и стояло меловое бледное лицо Вальки, застывшее и даже какое-то умиротворенное. Когда суматоха утихла, он швырнул Вальке теплую тужурку, ухватил за локоть и потащил его, не сопротивляющегося, по улице, толкнул в первый попавшийся переулок, к стене дома: — Выкладывай! — и наткнулся на уже знакомую опротивевшую сейчас гримасу, плотно сжатые губы, опущенные ресницы — ни дать ни взять манекен. — Выкладывай! — Рэм не сдержался, ухватил за грудки, встряхнул, потом еще. — Ты зачем? Зачем это? — Он никак не мог поверить, что человек сам в здравом уме может взять и отказаться от жизни! Нет, ну где-то там, в далекой Америке, на плантации, в ошейнике — еще можно понять, хотя Рэм все равно не понимал. Но сейчас? Когда тебе так невероятно повезло жить именно в это время, в этой стране. Он, сумбурно, запинаясь, пытался объяснить все это Вальке, даже неуверенный, что его слушают, когда тот усмехнулся и спросил каким-то чужим скрипучим голосом: — И в какой же ты стране живешь, Рэм? — и что-то злое было в его голосе, в том, как Валька произнес его имя, но Рэм сказал убежденно: — В самой лучшей! Ну неужели ты сам не видишь? Все возможно сейчас! Мы города возводим! Заводы-великаны. Дома до неба! Нет невозможного для нас, Валька! Понимаешь! Нет! Все пути открыты! Все препятствия преодолимы! Да чего ты спрашиваешь, мы ж в одной стране живем. А ты, ты… Валька теперь смотрел прямо на него, наверное, впервые за время их знакомства, не прятался ни за воротником, ни за шарфом, не сутулился, словно старался казаться меньше, не отводил взгляд, не занавешивался темной ровной щеточкой ресниц. Нет, теперь этот взгляд, льдистый и яростный, был направлен прямо на Рэма, словно клинок. И сам Валька вытянулся, вскинул голову: — Нет! Мы с тобой в разных странах живем. Ты в каком-то дурацком сказочном королевстве, где все можно, где все мечты сбываются. Не за просто так конечно, но тебе даже в радость! Какая-то утопия… И все вы как во сне! И никто вам из этой сказки, из этой дурной утопии проснуться не позволит! Даже если вы сильно захотите! — Валька говорил совсем негромко, но Рэму казалось, что он кричит изо всех сил, срывая связки. — Ну, а ты сам в каком царстве-государстве живешь? — спросил он уязвленно. — В настоящем! — выплюнул Валька, по скулам у него расползлись рваные алые пятна, верхняя губа вдруг вздернулась, обнажая ровные белые зубы. — В реальном! Я-то проснулся, я не слепой больше! Это ты и друзья твои живете в сказке, а я… В таком, где… где… — он вдруг начал запинаться. — Где в любой момент… любого… — Он хватал губами воздух задыхаясь, оттягивая ворот, словно тот его душил. — В таком… таком. Он все повторял и повторял надтреснутым голосом, как заезженная пластинка в ДК, и Рэм с ужасом понял, что Валька сейчас расплачется. Злость и досаду как ветром сдуло, он шагнул вперед: — Эй. Ну чего ты… — Валька поднял на него свои чудные глаза, сверкавшие сухим блеском: — Не надо… — Но прежнее неистовство уже уходило из них и выглядел Валька теперь просто уставшим худющим пареньком. Рэм протянул руку и осторожно, как котенка, погладил его по голове. — Так что ты хотел сказать? Удар в плечо, неожиданно сильный, — ошеломил: — Я сказал — не трогай! — А потом тяжело и безнадежно покачал головой. — Забудь. Не надо тебе этого знать. Тебе ведь и так отлично живется… в этой стране. — По лицу у него пробежала болезненная судорога. — С этой дурацкой кличкой вместо имени. Рэм отдернул руку, точно обжегшись об эту необъяснимую непонятную злость. Он любил свое имя и гордился им. И страной гордился. — Ты что несешь? Бабка моя читать не умела, а я на кого угодно выучусь. Бесплатно! У отца братья с голодухи помирали, когда корову барин забрал, а отец сейчас в колхозе, там знаешь сколько всего. И никто, слышишь? Никто больше от голода не подохнет! Мой дед крепостным родился, отец на хозяина спину гнул, а я свободный человек! — Уверен? — Валька смотрел, как на дурачка, снисходительно улыбаясь. — Свободен? — И веяло от него обжигающей уверенностью, какая бывает у безумцев, казалось — коснись его и сам заразишься этим безумием. Рэм отступил: — Да пошел ты! — внутри все клокотало от жгучей несправедливой обиды. — Правильно ребята говорят. И чего я с тобой вожусь вообще? Не знаю. — В лицо ему ударил порыв ветра, смешанный с колючим холодным снегом. Ветер взметнул короткие Валькины волосы, запорошил их снежным крошевом, но тот даже не поморщился, только прищурился и улыбнулся такой понимающей, знающей улыбкой. — Не знаешь, Рэм? — и его имя, данное ему лучшим из отцов, имя, которым он так гордился, и впрямь прозвучало словно собачья кличка. — Не знаешь? — и вдруг весь качнулся вперед, всем телом, как гадюка, неуловимо стремительным опасным броском. И теперь стоял близко-близко, так, что Рэм видел снежинки, тающие у Вальки на лице, стекающие прозрачными каплями по коже, снежинки, запутавшиеся в Валькиных волосах, осевшие на ресницах, чувствовал запах мятной карамельки, которой он сам Вальку и угостил сто тысяч лет тому назад, перед сеансом. — Не знаю… — Ветер насмешливо захохотал, завыл над ним, а Валька вдруг положил ледяную ладонь Рэму на шею, провел кончиками пальцев. Он был ниже Рэма и стоял, немного запрокинув голову, стоял и медленно, еле касаясь кожи, гладил Рэма по шее, по щеке. И у Рэма от этих ледяных жгучих касаний словно лопалась, трескалась съежившись, слезала старая кожа, и обрывки ее с насмешливым визгливым хохотом уносил ветер. И рождался новый Рэм с пугающими желаниями, непонятными, не вполне осознанными, но такими сильными, что внутри все сжималось от темной отчаянной злой жажды. И сейчас Рэмом управляла эта жажда, она словно сорвала мешок с головы, все ему про него объяснила. Он медленно, как чужую, поднял руку, ухватил Вальку за волосы на затылке, удерживая, но тот и не думал убегать. Только смотрел на него с этой проклятой, все понимающей улыбкой, и хотелось ударить его изо всех сил, убрать эту улыбку с лица. Но даже новый Рэм никогда бы не смог ударить Вальку. Вместо этого он перехватил покрепче, заставляя выгнуть шею и поцеловал. Внутри все скручивалось от незнакомой сладкой боли, и Рэм понимал, что теперь он уже никогда не станет прежним, и мир не будет прежним, простым, ясным и правильным. Казалось, что теперь всегда будет так: кипящее марево метели, хлещущая по лицу поземка, и холод.