В коммуне остановка!

Это были самые счастливые дни в жизни Рэма, он и не знал, что возможно такое ослепительное счастье: он жил в строящемся городе своей мечты. Он сам его строил! И друзья были рядом — настоящие, не пустозвоны! И отец написал наконец, все у него было хорошо, там, на неспокойных рубежах. И мать писала часто и подробно, про житье-бытье. И, главное, были вечера в пустом ДК, в темном танцевальном классе, когда пахнет полиролью для дерева и мокрыми, только что вымытыми полами и горькой геранью на подоконнике. И Валька рядом, взгляд шальной, томный, губы припухшие, заалевшие от поцелуев. Рэм от него все оторваться не мог, казалось, не насытится, все целовал и целовал, пока Валька не начинал сладко стонать, выгибаясь всем телом, просить о большем. По-первости Рэм трясся, не знал, что к чему, не девушка же… Но постепенно понял, что Валька горячее и слаще любой девушки, и на ласку очень отзывчивый. Чувствительный. Да и знает и умеет больше, чем Рэм, чего уж там… Рэм, например, и не знал, что ртом можно делать такое и, когда Валька первый раз спустился ниже от груди к животу, потом к паху, разомлевший Рэм и не понял, к чему это, и только когда члена коснулись мягкие влажные губы, взвился, уставился ошарашенно: — Валь… Ты чего… Ну нельзя же там… Валька насмешливо закатил глаза: — Еще добавь: ты же этим ртом целуешь на ночь наших детей! — Каких детей? — не понял Рэм. — В том-то и дело, что никаких! — припечатал Валька и вдруг бесстыже сверкнув глазами, длинно и вкусно провел языком по члену от корня до головки, так что Рэм аж заскулил сквозь зубы. — Мне остановиться? Пойдем споем на ночь гимн и спать? — Валь… ну не надо… про гимн… — укоризненно пропыхтел Рэм. Валька фыркнул, но не ответил — занят был. Это уже потом Рэм понял, что нет ничего такого — приятно же. Понял он и другое: нравится Вальке, когда с ним поуверенней. Сначала-то все боялся больно сделать, будто с куклой из хрупкого ценнейшего фарфора обращался. А потом увидел, как Валька томно прогибается, как трепещет ресницами, если ухватить покрепче, не позволяя двинуться, самому задавая темп, каким податливым становится тело, как послушно гнется, поддаваясь жесткому натиску. Это были самые горькие дни в его жизни. Рэм дураком никогда не был, еще отец про него говорил: «Рэм — малый приметливый». Рэм и примечал: несчастлив Валька. Это он ум теряет, считает часы, минуты до вечерних их свиданий, бегом бежит, руки трясутся, стоит только подумать о Вальке и внутри все сжимается сладко и страшно, а Валька… Нет, с Рэмом ему, конечно, хорошо, видно ж сразу, да только каждый раз, после того как взмокший, едва дышащий, он жадно тянулся к Вальке еще за одним поцелуем, его ножом резал уже отрешенный Валькин взгляд, будто не здесь уже, не с Рэмом, а где-то далеко. И тогда ему слышалось хриплое и злое: «Он со мной быть не захотел из гордости, а с тобой будет из благодарности, комсомолец». Но Рэм был и такому рад, и цеплялся за горькое свое счастье изо всех сил. А потом и оно закончилось. Рэм вернулся со смены, выжатый, уставший, буквально с ног валился, думал, что сейчас примет душ, освежится, и в ДК к Вальке. А еще думал, отдавать Вальке или нет купленный подарок. Ну, то есть подарок-то он бы подарил в любом случае, Рэм не знал, подойдет ли именно этот. В книжном магазине, куда он с Костей зашел за компанию, Рэм увидел набор открыток. Не новых с красными звездами, марширующими красноармейцами или улыбающимися спортсменами. Эти открытки были старыми, силуэты казались словно размытыми, покрытыми патиной, но они завораживали: грациозные девушки в пышных юбках то летели, невесомо раскинув тонкие руки, то стояли на носочках, выгнув шею, смотрели на Рэма кто игриво, кто томно, кто печально. — Это кто? — спросил он продавщицу, а потом сразу полез за кошельком. — Беру! Тогда это казалось хорошей идеей, подарить Вальке что-то связанное с балетом, но сейчас Рэм уже сомневался: может купить ему огромную банку кофе? Гадость, конечно, но Вальке нравится. Во дворе общежития стояла чёрная незнакомая машина, Рэм присвистнул: новенький молотовский первый! Надо же! Он махнул рукой шоферу, но тот на приветствие не ответил, словно не заметил. Рэма кольнуло беспокойство, он заторопился по лестнице наверх. В спешке споткнулся, выругался, поминая бессовестного коменданта, лампочку-то перегоревшую надо поменять! — Рэм! — навстречу ему по ступенькам сбегал Валька, и выглядел он так, что Рэму зажмуриться захотелось. В полумраке лестничного пролета Валька светился: сияли глубоким лиловым блеском глаза, нежный румянец на щеках, задорно торчали отросшие вихры, на губах такая счастливая улыбка, какой Рэм не видел никогда. Подбежал, на шею кинулся сам, тоже впервые за все время. «Вот он, Валька из прошлого», — подумалось. — Красивый какой». — Валь, испачкаешься, я в мазуте весь, полдня в яме просидел, говорил же… — Рэм, за мной папа приехал, я уезжаю! — …говорил, что подвеску менять надо… — машинально закончил Рэм, пытающийся осознать, что его сердце разбивается вдребезги просто и буднично, на темном лестничном пролете, где так и не поменял лампочку проныра-комендант. — Уезжаешь… — Да! Папу выпустили! Разобрались и выпустили, он, знаешь, какой сотрудник ценный. Он работает над проектом важным. И за мной приехал. Мы вернемся назад, в Ленинград! Валька говорил быстро, взахлеб, сжимая пальцы Рэма в своих обжигающе-горячих, и все в нем звенело, танцевало, бурлило энергией. «Какой красивый», — снова подумал Рэм, запрещая себе чувствовать хоть что-то кроме восхищения. Валька вдруг осекся, виновато заморгал: — Рэм, ну это же не навсегда! В смысле, ты же можешь приехать ко мне, верно? А я тебя в театр свожу, ты хотел увидеть, как я танцую, помнишь? — Помню, Валька. — Ну, вот! Приедешь? — Приеду. — Ну, вот! Я тебе адрес напишу… сейчас… — он зашарил по карманам. — Где-то карандаш был. — Валь, погоди, — это счастливое нетерпение было невыносимо, хотелось остановить время, хотя бы на минуту, только на минуту. — Валь… — Валька замер, но все равно нетерпеливо перебирал ногами, топтался на месте, словно жеребенок, которому не терпится помчаться изо всех сил вперед. «Он уже не со мной», — подумал Рэм, а потом, беспощадный к себе, добавил, — Он и не был по-настоящему со мной. Это он был нужен мне, был нужен Шеферу, это мы оба голову потеряли. Но не он. Но разве можно Вальку в этом винить? Он просто такой, какой есть». Валька смотрел на него, счастливый и самую чуточку виноватый, Рэм обнял его, прижимая к себе. Крепче, еще крепче, чтобы не отпустить, потом разжал объятия, не обращая внимания на разрастающуюся дыру в груди, улыбнулся: — Я рад, я так рад за тебя, Валька! Я обязательно приеду в Ленинград. И ты покажешь мне, как танцуешь. — Да. — Валентин? Ты попрощался со своим другом? — по лестнице спускался мужчина с худым изможденным лицом, за ним двое в форме с красными петлицами. — Нам пора. Время. — Да, папа. Папа, это Рэм! Он очень помог мне. Валька еще говорил, быстро и взволнованно, представил Рэма своему отцу, а тот смотрел серьезно, без улыбки и жал Рэму руку и тоже приглашал обязательно заходить, если случится побывать в Ленинграде. И Рэм кивал и жал руку в ответ и улыбался. А потом они ушли. А Рэм побрел к себе в комнату, пытаясь осознать, что он только что потерял. Сел на кровать, посмотрел на притихших ребят: хмурящегося Сашка, с сочувствием смотрящего на него Костю, Степана. Отмахнулся: — Да нормально всё, вы чего! Вот завод дострою и поеду в Ленинград, Валька сам пригласил. Ну не бросать завод же! И почувствовал, как легче ему стало после этих слов. Не война же, в конце концов! Все живы, здоровы. Он все еще живет в прекрасной, несмотря ни на что, стране, и есть у него самые лучшие друзья, и важное нужное дело. А Валька… Рэм огляделся, понимая, что множество мелочей еще долго будут причинять ему боль, напоминая о Вальке: карточки над кроватью Кости, банка с кофе на кухне, так и не отданные открытки, но эту боль можно будет перетерпеть. И они встретятся, и может с новым счастливым свободным Валькой все будет по-другому, без горечи и сомнений. — Пригласил? И что, поедешь? — подпрыгнул на кровати Сашок. — И поеду. — Рэм взял со стола календарь. — У нас сейчас декабрь сорокового, так? Завод мы сдадим весной сорок первого? Вот к лету и поеду. «В Ленинграде летом белые ночи», — говорил Костя. — Ух, здорово! — Сашок присвистнул. — Повезло тебе, Рэм! Такую красоту увидишь. Рэм подумал и кивнул: — Это точно, Сашок, повезло.