В коммуне остановка!

Поправлялся Валька быстро, и Рэм старательно убеждал себя, что в первую очередь благодаря помощи ребят, их дружеской поддержке и заботе, которую Валька позволил себе принять, а вовсе не от лекарств, что Шефер притащил. Но не забывал следить, чтоб и микстуру, и порошки Валька принимал строго по часам. Он видел, как Валька не просто выздоравливает — оживает, а может просто превращается в себя прежнего. Он уже не молчал угрюмо вечерами, отвернувшись к стене, и хоть не был душой компании, частенько участвовал в вечерних посиделках, вставлял тонкие уместные замечания. Как-то раз вернувшись со смены, Рэм увидел, что Валька пишет четким красивым почерком на тетрадных листках слова на незнакомом языке. — Это Константину… Карточки, чтоб слова учил, — пояснил он, — вот тут слово, тут транскрипция и перевод. А еще картинка. Чтоб проще запомнить было. — Это ты хорошо придумал, — искренне обрадовался Рэм. Карточки поселились над кроватью у Кости, и коллекция их изо дня в день пополнялась. В клубе Валька тоже оказался на своем месте, по крайней мере с девчонками договорился быстро, и танцевальные номера к новогоднему вечеру готовились весело и дружно. А по вечерам в комнату набивались девчата, обсуждали костюмы, до Рэма доносилось: «Пируэт? Весь рисунок испортит. А тут в три шага? Валь, а давай с поддержкой?» Конечно, это был не тот беспечный хохочущий юноша из прошлого, которого Рэм никогда не видел, и, наверное, не увидит никогда, но и не угрюмый замкнутый незнакомец, подобранный на вокзале. О своей встрече с Шефером он Вальке не рассказывал, не хотел напрасно тревожить, но сам был настороже, хотя что толку-то? Вспоминалось брошенное напоследок: «Раздавлю». Такой раздавит мимоходом как муху, и не поморщится. Еще одна вещь не давала Рэму спокойно спать по ночам: хорошо ли здесь Вальке? Если он правда такой талант, хватит ли ему танцев в ДК? А потом Шефер появился. Как всегда, неожиданно. Рэм помогал Вальке с реквизитом, вот и сейчас тащил из подвала здоровенную бандуру: царский трон для сказки, когда услышал в зале голоса. Он заглянул в приоткрытую дверь: зал был давно пуст, основной свет погашен, только на самом краю сцены (это называется авансцена, Рэм уже знал) стоял Валька, а перед ним Шефер. Рэм хотел вмешаться, но потом заметил странное: в прошлый раз, он, не услышав ни слова, понял, что Вальку надо спасать, а сейчас Шефер выглядел растерянным, вся его высокая фигура в ладно, даже щегольски сидящей форме, выражала обреченное отчаяние. Рэм и сам не знал, как он это понял. Может, по опущенным плечам, или наклону головы, заискивающему, как у просящего подачку пса. Шефер говорил что-то напористо, но негромко, до Рэма доносился его голос, мягкий, обволакивающий. Шефер ходил по краю сцены, но не отходил от Вальки, два шага от него и обратно, будто какая-то неодолимая сила возвращала. Наконец остановился перед так и не проронившим ни слова Валькой, замер в ожидании. Было тихо-тихо, и Рэм застыл не дыша. Шефер сжимал и разжимал пальцы, и кожаные черные перчатки нервно поскрипывали. Потом Валька сделал вдох, и Рэм угадал ответ еще до того, как он прозвучал: — Нет. Шефер, не принимая отказа, рванулся к нему, но был остановлен еще одним жестким неумолимым: — Нет. Шефер заметался по сцене, говоря все быстрее, жарче, до Рэма долетало: — Не торопись, Валечка! Ты подумай! Что тебе здесь? А там сцена, жизнь, лучше прежней… Обещаю, пока сам не захочешь, и не коснусь! И никто не посмеет, и слова против вякнуть не посмеют. Сцена… Не пожалей… Одумайся… Рэм закрыл глаза, прижался лбом к стене, хотелось и уши зажать, чтоб не слышать, он и не знал, что можно так кого-то умолять. — Нет. Не надо мне ничего. От вас — не надо. Он открыл глаза: Валька все так же стоял прямой, как стрела, и неумолимый. Шефер поправил фуражку, коротко кивнул, словно честь отдал, повернулся, чтоб уйти, но вдруг застонав, как от боли, рванулся к Вальке, взял за руку и прижался губами к тонкому Валькиному запястью, там, где кожа — Рэм это точно знал, — светлая-светлая, и лиловеют тонкие прожилки вен. Валька не мешал, стоял безучастный, равнодушный. А Шефер с усилием оторвался, повернулся, и зашагал к выходу быстрыми широкими шагами. Рэм вжался в угол за дверью, но Шефер как спиной почуял, замер, словно бы принюхиваясь, потом обернулся. — Ааа… Комсомолец… — протянул он. Рэм подобрался весь, черт его знает, что этот волчара выкинет, вон оскалился снова. — Торжествуешь? — Нет, — сказал Рэм, и правда, нельзя было торжествовать, радоваться, глядя на это искаженное от боли лицо. — И правильно, — Шефер подошел ближе, — нечему тут радоваться, комсомолец. Он со мной быть из глупой гордости не захотел, но уже локти себе кусает. Понял, что последний шанс упустил. Побежал бы следом, да норов не тот. А с тобой будет от безнадеги. Ну или от благодарности. Потому что деваться некуда, больно нежен наш Валечка, не для здешних реалий… Рэм хотел ответить, но Шефер, как и в прошлый раз, развернулся и пошел к выходу. Грохнула входная дверь — тишина. Рэм поставил наконец напрочь оттянувший руки тяжеленный трон и подошел к окну. Шефер, покачиваясь, как пьяный, стоял в холодном круге света уличного фонаря, потом нагнулся, зачерпнул пригоршню снега, растер по лицу и зашагал прочь. В тот вечер Рэм ничего у Вальки выспрашивать не стал, а Валька не откровенничал. Только уже перед самым входом в общежитие, Рэм ухватил его за руку: — Погоди, Валь… — тот без удивления, словно ждал вопросов, остановился. — Валь… у тебя как вообще? Все хорошо? — Рэм махнул рукой широким жестом, охватывая и их двоих, и общежитие, окна которого светились теплым домашним светом, и город с громадами заводов, трамвайными путями, спешащими по домам людьми. — Хорошо? Валька покачал головой: — Нет. Знаешь, Рэм, я думаю у меня теперь долго хорошо не будет. — Он глубоко вздохнул, посмотрел в темное небо. — Но и не ужасно… как было вначале, ты понимаешь? Рэм понимал. Потеряй он всю семью, у него тоже не было бы всё хорошо, так что вариант не ужасно — это ничего. Жить можно. Жизнь пошла своим чередом. Наступил декабрь. Дни катились одни за другим, по-предпраздничному радостные, но было в этом течении что-то успокаивающе-монотонное, предсказуемое. Рэм точно знал, что встанут они по звонку громыхающего будильника. И Сашок тут же распахнет окно, впуская морозный свежий воздух и, напевая что-то бодрое, займется зарядкой, Костя попробует урвать несколько минут, чтобы перечитать учебники, а Валька, нахохленный и сонный, пойдет на кухню и будет варить себе кофе, горький и черный, как деготь. И будет пить его, глядя в утреннюю тьму за окном. Хлопать длинными ресницами, зевать, деликатно прикрывая рот ладонью. Никто у них на этаже кофе не пил, а Валька потратил почти все деньги на жестяную банку и варил себе в эмалированном ковшике. Потом Рэм с парнями шел в гараж, а Валька в клуб, и увидятся они только вечером, и наступит самое лучшее время дня — поздний вечер. Клуб уже опустеет, и Валька будет один в танцевальном классе. Можно будет поговорить о прошедшем дне, смотреть как Валька, улыбаясь скупой осторожной улыбкой, рассказывает об учениках из танцкласса. Или молчит, думая о своем. И при всей своей прямоте Рэм не решался спросить: «О чем ты думаешь? О ком ты думаешь? Что там в твоей голове, какие мысли. Ты жалеешь, что остался и не уехал с Шефером?» Как-то набрался смелости спросил: — Слушай, а что вы с Ленкой все время обсуждаете? — Елена очень талантливая… И данные у нее прекрасные. — Какие данные, — хмыкнул Рэм, — ее ребята шпалой прозвали, тощая, длинная без … — он показал руками, каких конкретно изгибов и объемов лишена Ленка. — Нет, она хорошая девчонка! Неглупая… и товарищ настоящий, и на производстве не отстает. — Я о балетных данных. Рост, бедра, а гибкость какая? А выворотность! Ей бы к нужному мастеру… Может прима была бы… А так, — Валька погрустнел. — Что она там делает? Штукатурит? — Что плохого в штукатурке? — обиделся Рэм. — А балет… Ну вот закончим завод, пусть попробует в балете. — Не попробует, — отрезал Валька жестко. — Захочет — так попробует, — Зачем-то ввязался Рэм в спор. — Сейчас всем все пути открыты. Я вот тоже не всегда шоферить буду, а Ленка в балетный поступит. — Рэм! — Валька будто не знал — злиться ему или смеяться. — Меня в балет в шесть лет отдали и муштровали все эти годы знаешь, как? — Как? — Мама, когда в класс привела, сказала, чтоб меня не жалели. А преподавательница строгая, и язык у нее был, только попадись. Мы ее «Мадам Спица» прозвали. Она с нами на «вы» и по-французски, а знаешь, как нас по спине линейкой била? И мышцы болели от растяжек. Я не выдержал, сказал маме, а она рассмеялась и говорит: раз боль чувствуешь — значит живой. Рэм слушал и ужасался, а Валька расцвел, даже румянец на щеках выступил, будто рассказывал не об ужасных дореволюционных старорежимных методах, а о чем-то бесконечно хорошем. — А еще есть всегда хотелось… У меня был день рождения, и папа мне тайком передал шоколадку, я ее разделил, всем досталось по плитке… по квадратику. Вкусно было… — Валь… А как в балетном танцуют? Покажешь? — вырвалось у Рэма, который не мог забыть мечтательно-восхищенное лицо Шефера, когда тот о Валькином танце говорил. На лице у Вальки улыбка застыла, а потом и вовсе исчезла. — Нет, Рэм… Извини, нет. Эта дверь… она захлопнулась передо мной навсегда. Мне лучше забыть, — А у самого губы задрожали. Рэм к нему потянулся, но Валька уже встал, повернулся спиной, стал одеваться: — Рэм… Ты иди один, ладно… Мне тут еще… дела доделать… — Он еще говорил что-то, но Рэм не слушал, просто обхватил руками, прижимая к себе, поглаживая по плечам. Но в этот раз Валька себя утешать не дал, скользнул невесомо в сторону: — Иди, Рэм. Пожалуйста. Рэм оделся, но в общежитие, конечно, не пошел, стоял у дверей клуба под холодным круглым светом уличного фонаря, потом нагнулся, зачерпнул охапку снега, растер горящие от злости, стыда и сострадания щеки, и замер… Ну вот и докатился… Точь-в точь, как Шефер! Он пометался немного по дорожке, собираясь с духом, потом пошел обратно в клуб, к Вальке. Не мог больше, как в тумане жить. Валька так и стоял в танцевальном классе, смотрел на улицу. — Почему ты меня тогда поцеловал? — выпалил Рэм, сразу, без предисловий. Увидел, как напряглись Валькины плечи. Строго говоря, это он поцеловал, но Валька-то подтолкнул. — Я думал… ты как Шефер… Я тогда вообще думал, что все как Шефер, как те, что папу арестовали, маму ударили. Понимаешь? Ты все время рядом, помогал, я понять не мог, почему. — Валька говорил не оборачиваясь, машинально водил кончиками пальцев по стеклу. — Ну вот и… Прости… Прости, Рэм. Я не должен был. — Угу. — Рэм понимал, что должен сказать что-то… что-то не позволяющее Вальке просто закрыть тему, потому что для него мало такого объяснения, потому что поцелуй этот слишком много пробудил, слишком на многое заставил взглянуть по-новому. Он уже решил, что для Вальки тот поцелуй ничего и не значит, это он, Рэм, как на сковородке поджаривался, а для Вальки так… Ошибка прошлого. А потом увидел отражение его лица в темном стекле: широко распахнутые блестящие глаза, приоткрытый рот, кончики пальцев нервно танцующие по стеклу. — Тебе не из-за чего извиняться. — Он встал, подошел ближе, так, что почти ткнулся носом в пушистый затылок, еще ближе… так, что пряди касались губ, щекотали их шелковисто. Что говорить, Рэм не знал, и потому сказал правду, как отец учил. — Я не знаю, что это, Валька… Я ни с кем такого не испытывал. Только поцелуй мне тот понравился, нет не так… слабое это слово… хлипкое… перевернул он во мне все… и теперь думаю об этом… как это — тебя поцеловать, понимаешь? Тут Рэм с удивлением осознал, что слова не застревают в горле, что говорить теперь легко, с языка лилось все то, что он носил в себе эти долгие трудные недели. — Я думаю… об этом, о тебе, не как о трудовом товарище, о комсомольце, о друге… я по-другому думаю! Я, наверное, сволочь… как Шефер этот… — он увидел, как Валькины пальцы на стекле задрожали, и тот сжал их в кулак, — Ну вот… думай про меня что хочешь, только я молчать не могу больше так… и жить больше так тоже не могу… после того поцелуя я уже не прежний я… Вспоминаю все время… я… — Рэм замолчал, глядя в непреклонную прямую Валькину спину. Он не знал, что еще сказать, но больше говорить ничего не пришлось, потому что Валька повернулся и снова поцеловал его.