По ту сторону баррикад

— Без лишних ушей, значит, — Лафайет поджимает губы и сдвигает брови. Его обычно мягкий голос звучит напряжённо. Пальцы сжимают твидовую ткань рукава пиджака, пока он, не сводя взгляда с Мэдисона, направляется к выходу школы. — Прекрасно. Только не жалуйтесь потом на сквозняки, monsieur. — Тогда в шесть, — безапелляционно заявляет Мэдисон и тут же разворачивается. Джефферсон хмыкает, кидает выразительный взгляд Гамильтону и следует за своим товарищем.

***

      Вечер медленно опускался на «Стоуни Брук», окрашивая небо в выцветший индиго. Воздух был насыщен влагой — скоро дождь, и это чувствовалось в каждом движении: волосы электризовались, ладони липли к ремням рюкзаков. За зданием школы было пусто, только мусорные баки, кривая скамейка и пара облупленных фонарей, которые не горели с прошлой осени. Идеальное место — слепое пятно во взгляде «короля». — Значит, вы всё же пришли, — Мэдисон стоит, сложив руки за спиной — не старшеклассник, а настоящий судебный прокурор. — Я оценил Вашу пунктуальность. — Хватит пафоса, — Александр закатывает глаза, перебрасывая рюкзак с плеча на плечо. Его глаза сверкают так, словно он уже готов пустить кого-нибудь в расход. — Что вы придумали на этот раз? — Хотим, чтобы вы не совершили непоправимой ошибки, — Джеймс спокойно смотрит ему в глаза, будто не замечает язвительности. — Ваша подруга, мисс Скайлер, сегодня в столовой… выступила слишком эмоционально. Это было неосмотрительно и глупо со стороны вашей партии. — Глупо? — Лафайет делает шаг вперёд, голос звенит от напряжения. — Что же она по-Вашему должна была делать, когда votre pote повел себя как bâtard? Если это для Вас глупость, тогда нам не о чём с Вами говорить. — Не надо раздувать из мухи слона, — Томас наконец выходит из тени, выпрямляется. Сегодня он в кожаной винного цвета куртке, волосы немного влажные — видимо, всё же попал под мелкий дождь. — Директор в бешенстве. Следующим будет кто-то из вас. Или Вы, Лафайет, или Вы, Гамильтон. Маллиган хмыкает, не выдержав, и пинает камень, который с глухим стуком отлетает в стену.       Александр скрещивает руки на груди. Сдерживать злость тяжело — она, как ртуть, протекает между пальцами, не давая сосредоточиться. В груди пульсирует знакомое чувство: смесь страха, возбуждения и слепой ярости. — К делу, Томас. Если хочешь разыграть из себя доброго полицейского — сэкономь силы. — Хорошо, — кивает тот. — Мы предлагаем… мир. — Мир? — Лафайет хмыкает. — Вы — сторонники полной свободы, как вы сами себя зовёте, — хотите мира? Или просто решили, что выгоднее иметь нас в союзниках, чем за спиной? — Скорее второе, — Мэдисон говорит без тени стыда. — Мы хотим, чтобы вы прекратили агитацию. Взамен — никакого давления со стороны администрации. Мы даём вам платформу. Голос. Влияние. И… защиту. Томас будет курировать. — Вот уж радость, — Гамильтон сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. — Мне не нужна твоя защита, Томас. Не нужна твоя благосклонность. — А я думаю, нужна, — мягко, почти с сожалением говорит Джефферсон. Его голос будто окутывает, как тёплый плед, в который прячутся перед бурей. — У нас есть возможности. И если хочешь, чтобы твои статьи хоть кто-то прочитал — это твой шанс. Александр срывается с места, подходит вплотную. Он на полголовы ниже, но в этот момент кажется, будто весь его гнев вытягивает его в росте. — Знаешь, чего тебе не хватает, Джефферсон? Принципов. Или они у тебя есть — но ты продаёшь их, как и всё остальное, за голоса, за власть. А я не продаюсь. На секунду между ними повисает гнетущая тишина. Лишь где-то вдалеке хлопает дверь. — Мы подумаем, — вмешивается Лафайет, беря Александра за плечо. — На этом встреча окончена. Доброй ночи, месье Мэдисон. Месье Джефферсон.

***

      Пегги стояла у школьного двора, сжимая в кармане куртки сложенный вчетверо лист — так она записала свои мысли, на случай если голос дрогнет. На бумаге, почти детским почерком, были слова, которые казались важными ночью, но теперь блекли от стыда. Вокруг тихо. Ветки деревьев шепчутся, а сердце колотится где-то под горлом. Она сотню раз хотела уйти, но знала, что если сделает шаг назад — никогда себе не простит.       Когда из-за угла появился Джеймс Мэдисон, с тем же ровным шагом и безупречной осанкой, что и всегда, она будто забыла, как дышать. Он шёл так, будто каждая ступенька подчинялась ему и весь мир склонялся перед ним, услужливо выстраивая дорогу. Пегги вышла вперёд прежде, чем успела испугаться по-настоящему. — Мистер Мэдисон! Он остановился. Взгляд — спокойный, незаинтересованный, как будто она — не более чем камешек на его пути. — Я знаю, вы не воспринимаете меня всерьёз. Просто Пегги, младшая из знаменитых сестёр Скайлер. Но мне надоело быть просто младшей. Я хочу, чтоб Вы увидели, что я нечто большее. Я… я могла бы быть для вас чем-то настоящим. Он молчит. Смотрит, словно взвешивает каждое слово. — Вы очень милы, мисс Скайлер. Без сомнений. Но не в моём вкусе. Впрочем… — он слегка наклоняет голову, — вряд ли кто-либо вообще в моём вкусе. Тем более, что леди не пристало так себя вести.       Тон ровный, будто ледяная вода хлынула за шиворот. У Пегги внутри всё обрушивается — скомканный листок горит в руке. Она кивает, резко разворачивается и уходит быстрым шагом. Прочь, прочь, скрыться от этого позора, от удушливого стыда. И лишь когда завернула за угол, она позволила себе всхлипнуть.

***

      Она застаёт Анжелику у входа в школу — старшая сестра что-то яростно записывает в блокноте, поджав губы. Когда видит Пегги — хмурится, закрывает тетрадь, делает шаг навстречу. — Что случилось? — голос строгий, но не без тревоги. Пегги отводит взгляд. Глаза распухшие, дыхание рваное. Она не плакала. Но было видно: это стоило ей слишком дорого. — Ты была права, — выдыхает она наконец. — Я просто глупая девчонка. Анжелика медлит. Потом берёт младшую за руку, тянет к себе и прижимает к груди, гладит по волосам. Мягко, по-сестрински. — Нет, Пегги. Я горжусь твоей храбростью. По-настоящему. Но иногда… иногда стоит послушать старшую сестру. Я ведь не просто так ворчу, — Анжелика вздыхает и легонько взъерошивает волосы младшей сестренки. — Как насчёт мороженого? А потом в скейт-парк? Пегги кивает и, кажется, впервые за день позволяет себе слабо улыбнуться.

***

      В здании школы пахло стершимся мелом, озоном, пыльным линолеумом и чем-то ещё — едва уловимым, острым. Поздний вечер, второй этаж, где уже не горел ни один свет. Только ночная лампа у кабинета истории давала тусклое жёлтое пятно на стене, как фонарь в подземке.       Александр присел на корточки у стенда, собирая свои листовки в рюкзак. Они отсырели, скрутились, и пальцы липли к бумаге. Он чертыхнулся, когда одна порвалась. — О, неужели сам великий Гамильтон прибирает за собой? — голос откуда-то сбоку. Бархатный, с ноткой насмешки. Алекс замер. Медленно обернулся. Томас Джефферсон сидел на подоконнике, перекинув ногу на ногу, и лениво крутил в пальцах ручку. — Знал бы, что ты придёшь — принёс бы Вашему Величеству бархатное сиденье, — сказал Александр, вставая. — Чтобы не испачкался. — Мило. Но ты же здесь... — Томас спрыгивает с подоконника, делает шаг вперёд. — Один. Поздно. Без своей свиты. — Зато не скрываюсь в тени. В отличие от некоторых. — Как же я могу затмить великого Александра! «Посмотрите на меня, моё имя — Александр Гамильтон, и я не упущу своего шанса перекричать всех!» — передразнивая и неспешно приближаясь, смеётся Томас. Алекс сжимает кулаки, но не отвечает. — Ты правда думаешь, что я не читаю твои листовки? — Томас подходит ближе, так что между ними остаётся всего пара шагов. — Читаю. Все. Всегда. — Чтобы насмехаться точнее? — Нет. Потому что ты единственный, кто пишет с настоящей яростью. Не ради внимания, не ради симпатий — ради сути. Это пугает. Даже меня. Он останавливается почти вплотную. Александр не отступает. Внутри всё сжимается в тугой узел. — У тебя язык — как нож, — шепчет Томас. — Но я видел, как ты замолкал, когда это было важнее слов. Видел, как ты сжимаешь кулаки, когда рядом — те, чьё мнение тебе не всё равно. Я читаю не только буквы, Гамильтон. Я читаю между строк. Молчание. Долгое. Громкое. Словно весь мир выжидает. — И что ты там читаешь? — Александр говорит слишком тихо. — Что ты не такой, каким хочешь казаться.       Томас подаётся ближе, почти касается плечом. Тепло тела, запах парфюма — всё становится слишком ярким. Его губы — слишком близко к уху. — Ты хочешь, чтобы тебя услышали. Но боишься, что услышат по-настоящему. Александр не двигается. Ни вперёд, ни назад. Просто стоит. Дышит. Слишком быстро. — А ты? Чего ты боишься? — Того, что однажды соглашусь с тобой. Они смотрят друг на друга. Глаза в глаза. Ни один не моргает. Почти. Почти — и всё бы сорвалось. Но Томас отходит. Быстро. Резко. Словно оторвал себя усилием. — Доброй ночи, Гамильтон.       Он исчезает в темноте коридора, а Александр остаётся. С рваным дыханием, чужим запахом на куртке и странным привкусом в горле, будто вот-вот сорвётся песня, которую он не решился дописать.

***

Ночь. Квартира. Обои отклеиваются в углу, старая настольная лампа моргает в испуге от криков. — Он думает, что может купить меня, как один из своих нарядов! — Александр носится по комнате, размахивая руками, будто дирижирует своей яростью. — Газета. Платформа. Защита. Я ему покажу, куда он может эту газету засунуть! — Это всё, конечно, отвратительно, — пробует вставить Маллиган, сидящий на полу с чашкой лапши. — Но не конструктивно. — А чего ты хочешь, Герк? — Александр резко разворачивается. — Чтобы мы кланялись им? Целовали ботинки? Чтобы… — Я хочу, чтобы ты перестал думать, что всё держится только на тебе, — неожиданно громко говорит Лафайет, ставя на стол чай. Анжелика сегодня не пришла, несмотря на приглашение, а вкупе со всеми событиями это заставляло Лафайетта нервно дёргать ногой и допивать третий бокал вина. — Мы все хотим перемен. Но ты не Бог. И не диктатор. Мы — команда. А значит, и решения принимаем вместе. Тишина. Джон, до этого молчавший, аккуратно отрывает лист бумаги из блокнота с черновым планом выступления и кладёт в центр стола. — Мы можем позвать всех. И федералистов, и республиканцев, и нейтралистов. В спортзал. Или в заброшенный зал на втором этаже. Кто захочет — придёт. Услышит. Выберет. Александр с трудом отводит взгляд. Он хочет спорить. Хочет кричать. Но устал. Устал так, что даже руки трясутся не от злости, а от бессилия. — Тогда это будет собрание. Общее. Без партий. — Свобода — это выбор, — тихо повторяет Лафайет. — Так дай его им. Гамильтон кивает.       И где-то внутри него — тихо, но отчетливо — в этот момент в первый раз за долгое время становится немного легче дышать.

***

      Элайза просыпается раньше обычного. Пальцы скользят по клавишам пианино, но музыка не идёт — только разрозненные звуки, как мысли в её голове. В комнате ещё темно, только ночник отбрасывает мягкий овал света на ноты.       Письмо от Александра лежит в ящике — вчерашняя копия его новой статьи. Он вложил туда вырезанную из старого журнала закладку с наспех начирканной запиской: «Ты будешь писать о нас, если я исчезну первым?» Элайза перечитывает строчку снова и снова, как заклинание. Но вместо уверенности — только комок под рёбрами.       Она помнит, как он сияет, когда говорит о свободе. Помнит его голос, когда он читает вслух: «Мы не просто наблюдатели, мы — хроники времени». А теперь? Теперь он всё дальше. И кажется, что каждый день между ними — новая страница, которую он уже заполнил, а она только листает.       Она открывает телефон и смотрит на сообщение от Анжелики: «Пегги призналась Мэдисону. Он отшил её». Ни упрёка, ни жалости. Только факты. Как всегда. Элайза садится на кровать, натягивает на плечи кардиган и тихо говорит в пустоту: — Я не хочу ждать. Но я не умею иначе.       В этот момент за окном хрустит свежий иней, как будто мир замирает, чтобы услышать. И всё, чего она хочет — это чтобы кто-то, хоть кто-то, остался рядом и не ушёл на следующей странице.

***

Позже, в коридоре, Анжелика встречает Мэдисона. Он снова один, как всегда. Она преграждает ему дорогу. — Вы могли бы сказать мягче, — бросает она. — Я мог бы, — кивает он. — Но не захотел. — Иногда честность — это просто хорошо замаскированная жестокость, — говорит она. — Вам стоит это запомнить. Он не отвечает. Лишь сдвигает брови и, не оборачиваясь, идёт прочь по длинному, вымершему коридору.