Любовь и родная кровь

«Граница в семье — крайне важная вещь». Это то, о чем пытается говорить Донхёк, лениво двигая языком и сглатывая горько-кислый, вязкий алкоголь, который заказал ему обворожительный незнакомец. Они встретились получасом ранее и сразу же расположились, как уверял старший, точно в центре самого лучшего пиано-бара в городе: по словам мужчины, это место действительно было некоторым негласным сообществом людей, которые много читали, любили классическую музыку и частенько захаживали на театральные постановки — в общем и целом, глубоко творческих особ, познавших ценность жизни через призму противоречивого искусства, в чем бы оно не выражалось.  — …признаться честно, — глубокий, хриплый голос пробивается в мутное сознание короткими обрывками личных фраз. Ли фыркает, но поднимает тяжелый взгляд на блондина, — я, время от времени, сам выступаю в этих стенах, правда исключительно на благотворительной основе. Все же мои навыки недостаточно профессиональны, чтобы удовлетворить здешнюю избалованную публику. Юноша обводит помещение, погруженное в разбавленную тьму, глазами, заторможено прокручивая головой. Да, наверное, он согласен с этим человеком. — Ты… — в горле першит, когда Донхёк решается задать вопрос. Он запинается о собственные губы и жмурит блестящие веки, — как тебя зовут, говоришь? Незнакомец давит вежливую улыбку, а его резкие черты лица — острые, геометричные, сюрреалистичные, отчего-то смягчаются. — Тэён. Ли Тэён. — Кореец всё-таки смеется и прикладывает белую щеку к сжатому кулаку. — Приятно познакомиться, Хэчан-и. Неужели, ты меня уже забыл? Светло-русый недоуменно мотает головой так, что воздушная челка падает на глаза. Он думает, что в его жизни не было ни одного обаятельного блондина по имени Тэён (иначе Донхёк бы запомнил, верно?), но потом его чугунную голову простреливает свежее воспоминание, и он понимает, что Тэён был тем, кто со спины подошел к нему на станции и предложил «напиться в уединении», как настоящий интеллигент выцеловывая загорелую кожу рук. — Так значит, — вновь нарушает спокойную тишину случайный знакомый, — у тебя напряженные отношения с семьей? — Нет. Тэён выгибает ровную бровь и ничего больше не говорит. Их вновь окружает безмолвие, в которое Донхёк погружается с облегчением — ненавязчивый звук ре-минорной сонаты неизвестного исполнители ласкал слух, а внутри, наконец-то, разошелся накрепко сцепленный шов — юноша дышал размеренно, с наслаждением, ощущая себя настолько приятно живым, находясь в окружении лиц, которые никогда прежде не встречали его, потому что ходить по светским барам с мужчиной, который выглядел в два раза старше самого Донхёка, никогда не входило в его личный свод правил. Как, собственно, и любить родного брата до ломоты в костях. Светло-русый издает осознанный стон, придавливая руки к мокрым вискам. Он еще раз осматривается по сторонам и понимает, что никто из присутствующих здесь не собирается его судить, упрекать или пытаться вылечить, а даже если попробует, то какая, собственно, разница? Ведь Донхёк не поломанный. В это время старший плотоядно рассматривает Хэчана — его прилипшие ко лбу волнистые волосы, смазанные, мягкие черты лица, пухлые губы и не к месту острую линию челюсти. Дальше смуглой шеи все скрыто легким слоем одежды, поэтому блондин возвращает блуждающий взгляд к чужому молодому, блестящему лицу и терпеливо жмет губы, принимая некоторое решение. Хэчан рассеянно глядит в ответ и думает, что ему, откровенно говоря, плевать на мнение такого очаровательного человека, как Тэён, но красота мужчины и располагающая к беседе атмосфера заставляли юношу сомневаться: старший показательно ровно сидит на жестком стуле, демонстрируя готовность прождать столько, сколько Хэчану понадобится для того, чтобы наконец-то выговориться. Хёк долго размышляет, потому то блондину аномально сильно хочется открыть душу (о наличие которой он успел позабыть), чтобы поведать свою очередную грязную историю прежде, чем он сможет показать ему свою спальню. Донхёк не сомневается в том, что именно этот намек плавает в темном колодце широких зрачков. Он повинуется чужому желанию и раскрывает губы, чтобы начать рассказ.

***

Как Донхёк уже попытался выразиться, границы, особенно личного характера, играют важную роль в формировании личности. Но, как кажется юноше, он никогда не был в достаточном уединении, чтобы осознать свою уникальность и самостоятельность. Всю свою крохотную жизнь мальчик жил подле Минхёна, который однозначно заменял ему все подвижные конечности, а, иногда, и голову, потому чего-чего, а вот головы у Донхёка на шее никогда не было. Вместо нее там сконцентрировался центр управления, отвечающий за получение разного рода удовольствий, потому что младший ребенок в семье всегда был жадным до внимания и ласки. «Я был цепким и хитрым, так что к кому, как не к брату, который буквально находился рядом каждую секунду детства, мне было проявлять свою привязанность?» Так он всегда себя оправдывал, по-настоящему не осознавая происходящее. Донхёк никогда не страдал от «недостатка любви», к примеру, от матери — иногда ее было в избытке, и мальчик силился сбежать из-под заботливого крыла «наседки» как можно скорее, но он определенно точно изнывал из-за робкого и отчужденного отношения своего брата, который просто не знал, что с ним, Донхёком, делать. «Минхён был замкнутым и стеснительным ребенком. Он всегда молчал во время совместных приемов пищи и запирался у себя в комнате на два замка, которые нехотя установил ему отец после недельки качественного нытья. Я же будто заболел бешенством. По-детски неистовствовал по этому поводу». «Разве это не одно и то же — быть взбешенным и неистовствовать?» Хэчан отрицательно помотал головой и рассказал о том, как мама гладила его по пушистой головке и говорила, что брат был особенным, поэтому они, как семья, не могли винить его в некоторой рассеянности и не желании идти на более тесный контакт. Однако Ли, всегда на три года младше, особо не прислушивался к родителю — он хотел быть «всем» для брата, и получать от него, как и от всех вокруг, как можно больше удовольствия. Потому что уже тогда мальчик знал, что любовь брата — самая приятная вещь на свете. Он знал это так отчетливо, как и тот факт, что в его возрасте нельзя играть с огнем: если поднести ладонь слишком близко к пламенным языкам — будет больно и кожу съедят противные волдыри. Но до какого, как проявятся ожоги, все тело охватит мучительный восторг и нервное напряжение, быстро перетекающее в сладкую судорогу. Маленькому Донхёку нравилось это запретное ощущение. Когда он вырос, ничего особенно не изменилось. Он постоянно нарушал личные психологические, физические и эмоциональные границы старшего: «Я с разбегу прыгал на педантично заправленную кровать (Минхён был жутким чистоплюем), скидывал на пол его подушки, листал драгоценные комиксы липкими от конфет пальцами… Кажется, даже пытался сблизиться с его приятелями, из-за чего казался очень навязчивым. Ладно, возможно, я просто был навязчивым младшим братом». О вторжениях в ванную комнату и совместном купании, во время которого Хёк крепко прижимался спиной к худой груди Хёна, Хэчан предусмотрительно умалчивал. «Я правда думал, что так добьюсь любви Минхёна. Хотя уже тогда он был неплохим братом». И это чистая правда: младшеклассником Хён покупал ему кока-колу и баловал сладостями, которые мама прятала специально от сына, потому что тот никогда не мог вовремя остановиться; защищал от мальчишек, которые любили задевать Хёка из-за пухлого тела и скверного характера, и отбивал от отца, который нередко поднимал на ребенка руку. После таких происшествий, старший — угловатый астеник с глазами на пол-лица и болезненными кругами под ними — ходил с разноцветными синяками, потому что отец, удивительно, бил всегда наотмашь и со всей силой. Видеть брата таким было невыносимо, и Ли успокаивался на какое-то время, но позже вновь не давал ему проходу, заполняя все пространство Минхёна собой. И сам брюнет, вроде как, смирился, одаривая любящего (и способного любить многих и сильно) брата улыбками. Но стоило Минхёну поступить в среднюю школу, как что-то в нем неотвратимо изменилось: любимый старший брат больше не терпел подобные выходки Хёка со всеми его требованиями, детскими капризами и крокодиловыми слезами. Напротив, Хён нередко показывал, как ему неприятно и накладно иметь с ним дело. В этом брат стал похож на отца. «Помню, — Хэчан с трудом сглотнул, отрываясь от гадкой выпивки. Тэён размеренно колыхал колотый лёд в бокале. — Нет, ничего». Это «Ничего» было для Донхёка «Всем». Вот уже на протяжении года он пытается заговорить об этом хоть с кем-то. Безрезультатные попытки. «Когда папа разбил мне лицо в очередном порыве гнева… Мм, как бы объяснить? — Хэчан закусил щеки изнутри и поймал взгляд Тэёна. — Минхёна рядом не было. Никто не встал на мою защиту, и я понял, что старшего брата никогда больше не будет рядом». Впредь Ли Минхён стал для Ли Донхёка неприступной, совершенной Линией Мажино*, которую он ни в жизнь не смог бы пересечь.

***

Молодые люди покидают бар, когда на подвесных уличных часах, покрытых недельной пылью, пробивает два часа ночи ровно. Прохладный ветер гуляет под большой футболкой Донхёка, холодит разгоряченную под утренним солнцем кожу, в то время как Тэён, в лакированных туфлях на каблуке и блестящих запонках, выглядит слишком официально для такого вечера. Наверное, он только закончил с работой, когда «подцепил» Хэчана на станции. Но, если блондин является обычным «белым воротничком», Хёк заблаговременно чувствует разочарование, чем спешит поделиться со своим новым знакомым… Возможно, уже новым другом, о котором светло-русый все еще не знает совершенно ничего, потому что эти несколько часов Тэён просто слушал пьяные бредни парня и молча ласкал его глазами. — Мне проводить тебя до дома? — неожиданно шепчет блондин, отсмеявшись по поводу чужой откровенности. Но Донхёк не откровенный, он просто наглый и беспринципный подросток, который продолжает дразнить старшего человека, недоуменно сгибая ноги в коленях. — Я, вроде как, все еще могу ходить самостоятельно. К тому же, разве ты не..? Юноша не договаривает в надежде, что мужчина поймет его без ненужных уточнений, и тот просто кивает острым подбородком, который рассекает темноту и как бы говорит: «Да-да, собирался, но после такой истории как я смогу прикоснуться к тебе без лишних угрызений совести?» Донхёк кривится и ухмыляется одновременно, а потом крупно вздрагивает, но не потому, что чужая ладонь утонула в мягких щеках, от которых Хёк стремится избавиться, а скорее потому, что слышит вдалеке непохожий на прежний голос и чувствует, как стынет его кровь. Марк здесь. Хэчан судорожно выдыхает и в лучших традициях цепляется за чужую руку в надежде, что сможет устоять на гнетущих ногах. Внутренности мешает водоворотом, а в затылок бьет неприятным осознанием того, что брат, наверное, уже заметил его — пьяного, растрепанного, разомлевшего, рядом с незнакомым мужчиной и… Собственно, ничего. Так же быстро, как паника сдавливает его сердце в тисках, заставляя чувствовать себя больным ишемией, давящее чувство за грудиной постепенно снижается, и тело приходит в относительную норму. В голове немного проясняется — словно желтое солнце встало из-за горизонта, и пространство утонуло в море неяркого света; а красная кровь разгоняется, теплеет и вновь бьет в эластичные стенки сосудов, возвращая конечностям подвижность, а самому Донхёку возможность незапланированного бегства. — Ты в порядке? — Тэён за этот бесконечно долгий вечер нечетный раз удивляется поведению юноши, чья кожа сначала становится бледно-зеленого оттенка, а потом вновь слепит приятным бронзовым загаром. — Ага. — Хёк думает пару минут и добавляет: — Забери меня с собой. Звучит совсем уж бесстыдно, и Хэчан замечает, как некоторое сопротивление скользит в серых глазах, поэтому порывисто тянет мужчину за талию ближе и выдыхает, подчиняясь своим импульсивным мыслям и страхам: — Не позволяй мне вернуться домой, Тэён-а. — Но… — старший колеблется, — ладно, черт, ты очаровательный ребенок! — Рад, что ты понимаешь, что я все еще несовершеннолетний. — Привычно язвит светло-русый, только чтобы у него был предлог увернуться от шутливого тычка, дабы хотя бы немного подсмотреть за Марком. Да, старший брат был здесь, буквально вытяни руку, соверши пару быстрых движений, и он весь твой — высокий, атлетичный, недостижимый. Чужой. Донхёку откровенно плохо от видимой разницы, но больше всего его волнует немигающий взгляд, который быстро цепляет блуждающие донхёковы глаза — он горит синими яхонтом где-то в самой глубине, и младшему почти физически больно от того факта, что в их выражении не осталось ничего из детства — на грани неловкости и нежности. Юноша закусывает губу, подмечая, что рядом с Марком стоит другой человек. Человек из его иной, параллельной жизни, в которой не нашлось места глупому младшему брату. — Почему ты дрожишь? Пойдем. Тэён до смешного ласков, но во рту у Донхёка горько и сухо. Будет лучше, если они перестанут пересекаться — светло-русый давно привык к отсутствию Минхёна, оно ему даже приглянулось, так как оказалось более выгодным на фоне бесплодных надежд на счастливый конец. «Однажды старший брат сел на ночную электричку и не вернулся, пропал на несколько лет. И это получилось у него так легко… Я испугался, хён. Он просто исчез, ускользнул из моих пальцев, растворился в воздухе». Хэчан позорно всхлипнул, в точности, как десятки минут назад, когда погибал под серьезным взглядом Тэёна. Мужчина оставался равнодушным — только его руки сопереживали и тянулись к трясущимся ладонями Хёка. «Все нормально». — Да. Донхёк отворачивается и нехотя отвечает на чужие бесцветные прикосновения.