Любовь и родная кровь

Ли привычно подгибает ноги ближе к себе, из-за чего короткие черные шорты задираются в складках — на бронзовой ягодице виднеется родимое пятно, окруженное маленькими и большими родинками, а темная кожа покрыта колкими мурашками, гуляющими по ней, как ветер по просторной гостиной, в которой юноша проводил бесчисленные одинокие ночи, сбиваясь в комок на узком диване. После того, как отец скончался от сердечного приступа, Донхёк переехал в эту квартиру вместе с матерью, распрощавшись с прошлым домом. И, спустя полтора года, он потерял ее в районной больнице. «Ни один врач не коснулся ее и пальцем — она умерла от болевого шока и потери крови, а лицо ее было так изуродовано, что не представлялось возможным разобрать родные женские черты. Я… меня много раз стошнило прежде, чем я смог определить, что это тело действительно принадлежало женщине, которая воспитывала меня на протяжении пятнадцати лет». Однако, подростку все равно пришлось проходить экспертизу личности, чтобы установить родство с женщиной, которая подарила ему жизнь, а когда его подтвердили, государство помогло потерянному ребенку похоронить «последнего» родного человека и устроило его в «надежные руки»: отыскалась небезызвестная сестра по линии усопшей, которая выдала светло-русому внушительный конверт с хрустящими свежими купюрами и уехала восвояси на следующий же день. «Я ее больше никогда не видел, серьезно. Лишь получал очередные заоблачные суммы на банковский счет, чувствуя себя настоящей шлюхой. Ненужной шлюхой». Хэчан превратился в полностью автономное существо, которое было наполнено желчью, скорбью, злобой и любовью. В противовес этому, в академии, в которую он поступил в прошлом году, его поводились называть «полным солнца» — его кожа всегда была точно вымазана в карамели, но на языке извивалась многочисленная страшная ложь, которую он извергал в ругательствах, заигрываниях или отрешенности. Кажется, он был просто «полон противоречий». Он знал, что вырос несамостоятельным, эгоцентричным и немного агрессивным парнем с ярко выраженным комплексом неполноценности. Но окружающие продолжали прощать ему совершенные ошибки, оправдывая и жалея его одновременно, и это снисхождение было хуже змеиного яда для Донхёка, потому что за ним скрывалось человеческое равнодушие. «Им было все равно. Мне, если честно, тоже. Если бы не деньги аджумы, я бы быстро кончился, и меня похоронили бы в еще более полном одиночестве, чем когда мою мать опускали в землю всего несколько рабочих рук». Входная дверь скрипнула в тот момент, когда донхёков телефон громко сообщил о новом сообщении. Хёк давно был дома, но после встречи с Тэёном он так и не смог заснуть. А теперь мужчина интересовался, как юноша себя чувствует. Деревянные половицы звучно прогнулись, но длинные пальцы не перестали порхать над сенсорной клавиатурой, словно крылья бабочки, подпаленные искусственным светом. Ли набирал однобокое «нормально», потому что у него всегда все было «нормально» до тех пор, пока двумя днями ранее Минхён не вернулся к нему спустя три года необъяснимого отсутствия. Донхёк ни слова не сказал объявившемуся брату — лишь взволнованно скользнул взглядом по вытянутому силуэту и подметил любимые черты лица, которые нельзя было узнать после долгой разлуки — памятный облик выступил похожими, но совершенно чуждыми следами, наложенными безжалостным временем. Донхёку хватило мгновения, чтобы понять — он любит брата по-прежнему, но этот человек ему не знаком. От Минхёна, который теперь называл себя исключительно новым именем — Марк, веяло ослепительным холодом гор и чистейшим хвойным воздухом, который казался сладким на языке, потому что означал «свободу». Брат возвратился привилегированным независимостью и полной, безоговорочной самостоятельностью. Светло-русый задышал чаще от осознания, что у них обоих появились исключительные «клички». Они больше не Ли Минхён и Ли Донхёк. Они — Марк Ли и Хэчан. Просто Хэчан, который запутался в жизни не меньше, чем рыба, угодившая в сеть старого моряка. Но с рыбой все было проще — она задохнется и умрет, у нее нет другого выхода. Но что насчет Хёка? — Я из Канады, первым рейсом. «Первым за три года?» — зудело в горле. — О, Канада. — Нечленораздельно протянул Хёк, в очередной раз заглатывая ком из жгучей обиды, беспокойства и презрения глубоко в себя — он вонзился острым крючком в розовую слизистую, проехался по путям пищевода и подцепил область сердечной мышцы. Все кровоточило. Хэчана внутренне трясло, и он задержал дыхание, чтобы предотвратить паническую атаку. «Они начались после смерти матери, когда я оставался один и не мог сомкнуть глаз. Кровать казалась мне ямой, доверху усыпанной ржавыми гвоздями, и я в буквальном смысле выбросил ее к чертовой… Я просто перебрался на диван в гостиной. Эта комната стала моим домом среди всех лишних стен. Я не выходил за ее пределы, за исключением как на кухню или ванную». Тревожный жар прошелся по позвонку, бедра задрожали. Хэчан не верил в реальность происходящего, поэтому, сорвавшись с места, выбежал на улицу. Он больше не появлялся в квартире — это была их вторая встреча с тех пор, как Марк зачем-то вернулся к нему, исполнив старое обещание, брошенное впроброс. Донхёк сжал зубы, толстая вена на шее показательно надулась, а в глазах взорвались непокорные искорки. Брат не ночевал дома три года и один день. Как он, черт возьми, вообще его нашел? — У вас особая химия, да? — прокуренным голосом прохрипел повзрослевший родственник. Вопрос старшего звучал рвано, но уверенно, словно Марк заранее знал, что как бы он не выразился, младший обязательно понял бы его. Злобно ухмыльнувшись, светло-русый погасил экран и вытянул худые, стройные, откровенно женские ноги. — Он тебе в отцы годится. — Невинная насмешка никак на старшего не подействовала, но на душе разлилось приятное удовлетворение. «Брат же меня совсем не знает. Мне было четырнадцать, когда он ушел. А в то время, когда я лип к нему… подавно, в том мальчишке ничего еще не просматривалось, кроме жадности и эгоизма». — Я заметил. Донхёк шипит и сильно горбится, когда старший брат осторожно приближается к нему, а когда костлявая ладонь касается горячей спины, у Хёка срывается голос. — Держи осанку. — На грани поучения низко шепчет темноволосый, пока рука сжимается на спине сильнее, надавливая на позвоночник. — Отчего ты такой невнимательный? Мама всегда просила тебя сидеть ровно. Младшего простреливает током, когда он слышит, как с бесстыдных уст срывается заветное «мама». Адреналин, смешанный со страхом перед неизведанным, стремительно проносится по венам, и светло-русый снова задыхается, требовательно выговаривая: — Здорово, наверное, пережить своих родителей… да, хён? Он называет так Марка впервые и видит, как в глубоких глазах ласковое обращение находит свой насильно задушенный отклик. Тусклый свет утренней зари насквозь пронзает бледное худое лицо старшего, и Хэчану удается рассмотреть каждую неровность и шероховатость, закрытую пору и несвежий шрам… Он опускает взгляд. Юноше хочется сжаться и исчезнуть, поступить столь же подло и нечестно, как поступили с ним. Но внутренности щемит бесполезная нежность, стоит родственнику сползти на колени и послать прохладную улыбку прямиком в область не знающего покоя сердца. — Мне было три с лишним года, когда ты родился, Хёк-а. — Невпопад тянет огрубевшим голосом, который сломался и приобрел низкий тон за одиннадцать тысяч километров от Хэчана. — Я был так растерян, потому что не понимал, почему вдруг мама и папа перестали уделять мне все свое внимание, отчего ты так истошно кричал каждую божью ночь, и зачем ты, собственно, появился. Донхёк истерично захихикал, вырывая вспотевшие ладони из ледяных рук. Ранний телефонный звонок разрезал густую тишину. Хёк всем телом потянулся к гладкой, испачканной узорчатыми отпечатками поверхности, но Марк взглянул на него так, будто предупреждал: любое движение — смерть! — Можешь… отклонить? — Не хочу. — Пожалуйста, Донхёк. — Руки старшего брата невесомо накрыли неприкрытые коленки, и от прежней неуместности не осталось и следа. На секунду светло-русый потерялся в незнакомом, интуитивном ощущении правильности происходящего. — Давай же. — Я… перезвоню, — нетерпеливо выдохнул юноша, который не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме легких касаний Марка. Прикосновения Хёна хотелось выжечь на своей коже, как клеймо, свидетельствующее о донхёковой неблагопристойности: не принятая сексуальная установка переплеталась с невинными воспоминаниями из детства, угрожая разрушить устойчивый алгоритм привычных эмоций. По этой причине Хэчан звонко завопил внутри, но не нашел в себе мужества закричать о своей нужде по-настоящему, потому что потерял дар речи из-за первой близости спустя несчетное количество времени, проведенное в сплошном одиночестве и молчании. — Это сложно, ты знаешь? — единокровный брат на миг уткнулся лицом в сомкнутые мягкие бедра и глубоко вдохнул. — Ты так пахнешь… Ли в очередной разу закусил губу, но тут же отпустил ее, ожидая следующих слов, словно жалящей пощечины: — Несмотря на то, что я был в растерянности, я ждал тебя. Ждал, когда смогу взять твое крохотное тело на руки или когда мне позволят покормить тебя. Даже если мне пришлось адаптироваться к обстоятельствам, чем старше я становился, тем больше я находился в ожидании того, что ты ворвешься в мою жизнь. Донхёк завороженно следит за скромными проявлениями эмоций и путается в своих мыслях. «Ты не понимаешь, я боготворил Минхёна!» — Шестым чувством, может, но я будто чувствовал: как только мой младший брат заговорит, тихой жизни можно сказать «до свидания». — Марк дарит брату призовую, нежную улыбку, от которой веет прошлым, и ведет ладонями вверх, пробираясь кончиками пальцев под короткую кромку шорт. Хэчану остается лишь нескладно, безнадежно шептать свою просьбу. «Моя больная любовь, моя больная первая любовь!» — Что? Я не слышу, Хёк. — Х-хён… Твоя рука… — в конце концов, крик вырывается наружу, и младший чувствует облегчение, стыдливо зажимая длинные запястья между ног, дабы прекратить их движение. Сколько бы неопознанного желания не томилось в молодом организме, для Хэчана было сродни чуду вынести постукивающие по внутренней стороне бедер гитарные пальцы. Он так сильно напряг мышцы, что ногу прострелило судорогой, отчего присутствие Марка стало в два раза нежелательнее. — Убери ее. Старший брат аккуратно высвобождает конечности и отклоняется на пол, наблюдая, как на лице младшего расцветают красными бутоны. — Со временем, — как ни в чем не бывало продолжил родственник, — мое ожидание трансформировалось в желание. Донхёка передернуло. Он все еще ощущал легкое покалывание в том месте, где канадский холод встретился с сеульской жарой. — Как… давно? — тихонько уточнил младший. — Давно.

***

«Папа убивает маму, и мама кричит». Стало первой мыслью семилетнего Минхёна, который проснулся от плохого сна и, весь дрожа, решил обратиться за помощью к любящим родителям. Но вместо мирно спящих взрослых, всегда готовых утешить своего ребенка, мальчик обнаружил темные силуэты и спертое дыхание. Он почувствовал страх и инородный стыд, когда его обдало жаром от тихого копошения и неприличных звуков. Ребенок, словно ужаленный, отскочил от неприкрытой двери и забился в угол, замыкая полученную информацию на крепкий замок и оставляя ее пылиться на задворках сознания. «Что я видел?» Позже, когда одноклассник позвал его посмотреть кассету вместе, Хён впервые познакомился с таким понятиями, как половой контакт и сексуальное наслаждение: сначала он испугался первичной интимной сцены — ему было страшно видеть, как мужчина проникает в женщину, но когда он понял, что ей не больно, даже более того, ей очень приятно, он расслабился. Покидая дом друга, Минхён чувствовал себя странно запутавшимся. Чуть погодя, он также нашел этому определение — «ранняя сексуальная перестимулированность». Еще несколько лет никто из взрослых не разговаривал с Минхёном на тему особенностей полового развития, да и мальчику было некомфортно наблюдать за мамой и папой со стороны или обращаться к ним с вопросами — перед глазами сразу же всплывали позорные, неловкие воспоминания о подсмотренном, но темноволосый физически устал чувствовать себя психоэмоционально нагруженным. «Я уже плохо помню, но, кажется, я одолжил кассету Хона, чтобы внимательно посмотреть ее дома. Исходя из того, что делали актеры, я понял, как нужно себя удовлетворять». Однако, проблема повышенной возбудимости не оставляла Марка. Пубертатный период настиг его уже к одиннадцати годам, но спокойно, а главное достойно пережить его очень сильно мешал маленький Донхёк, который прилип к нему, как жвачка к джинсам в знойный день. Его невозможно было унять, старший все время чувствовал брата кожей, благодаря чему Хёк стал вызывать у Хёна бессознательно влечение, которое выливалось в гиперактивном стремлении позаботиться о тактильном младшем брате. Парадоксально этому, светло-русый на той же основе с охотой откликался на прикосновения и заботу старшего. Он был бесконечно счастлив и мил, а Минхён старался продлить его счастье на более долгий срок, так как проследил особую закономерность — стоило ему позволить ребенку поспать в своей постели, залезть на спину или принять вместе ванну, он загорался, как лампочка, и светился день на пролет, раздавая улыбки с молочными зубами. Он даже был готов смириться с тем фактом, что повзрослевший брат стал замещать его потребности своими, прибегая к различным манипулятивным действиям и хитрым уловкам, ведь всему происходящему у Минхёна было одно единственное, безотказное оправдание — они были детьми. Однако всему должен прийти конец: «Когда мне исполнилось шестнадцать, я осознал, что моя тяга к младшему имела конкретное под собой основание, так называемое, инцестуозное влечение. В итоге, она стала обоснованной, отчего еще более устрашающей, чем раньше. Я думал, что схожу с ума, боялся, что Хёк рассмотрит соблазняющий подтекст в моих взглядах или прикосновениях. Я опасался этого больше всего на свете — я не хотел покалечить или травмировать собственного брата просто потому, что не мог справиться с собственными потребностями в близости». Минхёну пришлось поработать над своей личностью и замкнуться настолько, насколько это было возможно в их семейном кругу — он стал избегать любого физического контакта с Хёком, воздвиг эмоциональные границы и больше не поддавался на отчаянные просьбы побыть вместе. Все оставшееся время он чувствовал себя потерянным, а главное — порицаемым. Ему казалось, что люди вокруг могут читать сокровенные мысли, роящиеся в его голове, и смеяться над его жалкими попытками отрицать очевидное. Даже приятели стали ругать его за холодное отношение к милому младшему брату: «Почему ты продолжаешь отталкивать Донхёка? Он тебя так ждет, так любит… Просто прогуляйся с ним, не будь придурком!» Юна, девочка на класс старше, стала первой, кто прямо высказал свои наблюдения сдержанному на вид Минхёну. Тогда он ничего ей не ответил, лишь побледнел в лице и сжал кулаки, потому что слышать свои мысли из посторонних уст оказалось больнее, чем он представлял. Особенно тяжело это было из-за того факта, что он правда любил Хёка всем сердцем, но просто не мог принять новый тип влечения, любовь, что была за гранью дозволенного. «Я — настоящий урод». Этой проницательной школьнице Минхён доверил свой первый опыт. Она разожгла в нем пыл желания и внушила уверенность, даже если в процессе ей не довелось получить настоящее удовольствие. После близости темноволосый почувствовал себя опустошенным и несчастным, а неловкая атмосфера надавила на плечи. «Юна ждала признания. Нет, просто слов. Хоть каких-то слов от меня. Но я не знал, что сказать. Это показалось мне обычным. Тогда я понял, что в сексе нет ничего стоящего — я слишком много переживал». Минхён не смог взять ответственность за содеянное. К сожалению, именно в тот день Донхёк прибегнул к своей откровенно вредной привычке — сильнее, чем обычно, ему захотелось вторгнуться в пространство старшего, и он пришел к его неприкрытой двери. Мальчику было уже тринадцать лет, и, откровенно говоря, он пересек порог своего юношеского расцвета — оба сына семьи Ли были «ранними детьми». Хёк уже некоторое время интересовался более сложными взаимоотношениями между людьми со всей присущей ему страстью: он внимательно относился к тому, что видел, слышал и чувствовал. И теперь светло-русый застал обнаженного брата в постели с чужим человеком. Минхён быстро обнаружил его, потому что привык определять присутствие брата по мягким шагам и запаху ванильного сахара. Старший увидел в карих глазах растерянность, смешанную с враждебностью. Хёк выглядел так, будто впадет в состояние истерии с минуты на минуту, и Хён не нашел ничего лучше, чем оттолкнуть его самым грубым способом из доступных. Уподобляясь отцу до звучания интонации, он отослал брата, и громко захлопнул перед его аккуратным носом дверь, оставаясь наедине с мрачным осознанием происходящего — все повторялось. Спустя пару дней, безлунной ночью, когда родители крепко спали, Минхён аккуратно приблизился к брату, который замотался в пуховое одеяло, словно насекомое в седую паутину. Лишь светлые волосы торчали из тканевого кокона, и старший невольно хихикнул, на что блестящие глаза показались из-под намокшего пододеяльника. Хёк дул влажные губы и хмурил пышные брови, однако на его лице отражалась отнюдь не детская обида, а настоящая взрослая оскорбленность. «Он почувствовал, что я предал его. Я почувствовал, что он потерял ко мне доверие». Брат игнорировал его на протяжении трех дней, и для Минхёна, который привык делать то же самое, это ощущалось чем-то невыносимым. «Я проник в его душную, тесную шкуру, которая явно была ему не по размеру; буквально примерил ее на крохотное мгновение и с облегчением понял, что точно избавлюсь от этой мерзкой кожи, в то время как Хёк сросся с ней воедино за долгие годы моей отчужденности». Темноволосый откровенно пожалел о решении изолироваться от ребенка, которому противопоказано быть в одиночестве. Он ощутил острую потребность оказаться на месте этого искусственного костюма, чтобы слиться с пышным телом, смешаться с чужой личностью, превратиться в бесформенную массу с единой радостью, грустью, скорбью. Минхён медленно моргнул и осторожно подсел к тяжело дышащему брату, который варился в горячем воздухе своего укрытия. Сильные эмоции наконец-то преодолели отметку «чрезмерные», и старший сын позволил себе поступиться своими принципами. — Хёк-и, посмотри на меня. Донхёк недовольно поднял глаза, вопрошая одними губами — «чего тебе?» — Ты милый, — сентиментально начал старший, — очень милый. И безумно красивый. Невероятно смышленый и смелый. Ты удивительный ребенок. Минхён попытался быть нежным и чутким, но каждое его слово воспринималось оскорблением с обеих сторон — обиды младшего и страха старшего. Он одернул себя, потому что не хотел, чтобы его сложная любовь трансформировалась в одержимость, но его сердце было склонно к Донхёку больше, чем к кому либо. — Хён, — устало протянул младший, — ты вообще умеешь использовать слова по назначению? К чему- — Ты центр моей жизни. — Это не смешно, хён! — ядовито, по-мальчишески возразил младший. — Правда, ни капельки. — Ты мне не веришь? Донхёк, — Минхён тяжело сглотнул, пожирая блестящее лицо черными глазами, в которых отражалась не до конца понятая вина, словно родственник собирался совершить нечто, способное негативно повлиять на брата. — Я люблю тебя. Ли раскраснелся пуще прежнего, грудная клетка затанцевала под пижамой. Такого младшего — неуверенного, робкого, непривычно молчаливого хотелось залюбить, зацеловать, заласкать. Минхёк ущипнул себя за бедро, чтобы не делать резких движений и не пугать смущенного брата. Кажется, в последний раз он говорил Хёку слова любви полгода назад. «Всего один раз… И я остановлюсь. Убегу. Уеду. Улечу. Только чтобы он был подальше от меня». Тонкие бледные пальцы неуверенно коснулись раскаленной щеки. Минхён молниеносно поймал удивленный, но радостный взгляд карих глаз. Донхёк был доволен — он давно не испытывал братской заботы и привязанности, своей главной слабости. — Я скучал, — тихо выговаривает Хёк мягким, сладким голосом полного доверия. — Я понимаю, что ты растешь, хён, но не оставляй меня больше, ладно? Не остав- Светло-русый оборвал фразу на полуслове и замер, ощущая, как что-то внутри отзывается на сокращающееся между ними расстояние. Брат приближался, но Донхёк не знал, для чего: Минхён никогда не любил его поцелуи в щеку, а последние пару лет не позволял себя даже обнять. Хёку до неприличия сильно хотелось прижаться к старшему покрепче, нежели получить смазанный поцелуй, но он был не против, чтобы старший брат впервые сделал это так, поэтому с готовностью повернул пухлое лицо. Но длинные пальцы вернули его в прежнее положение, и тонкие губы смяли сомкнутый рот младшего. Ли выдохнул от непривычных ощущений и с готовностью приоткрыл рот. Минхён целовал его на грани отчаянной бережности, трогательно придерживая лицо руками и поочередно прихватывая припухшие губы. — Я люблю тебя, — шептал он между многочисленных касаний, напрочь позабыв о своем увещевании. — Хёк-и, я люблю тебя. Старший брат не мог остановиться, рвано сцеловывая ванильный сахар с активных губ. Он силился не пересечь еще одну черту приличия, но Донхёк, провоцируя, как ребенок, требовательно жался к его животу в поисках родного тепла и норовил запустить маленький язык в минхёнов рот. — Хён-н, пожалуйста, поцелуй меня, как ту девочку, поцелуй! Минхён крепко обхватил горячий затылок и оторвал младшего от себя, насквозь пронзенный жалобной просьбой и настойчивыми движениями. Наверное, именно в этот момент его настигла прозрачная истина, которая отражалась в распахнутых глазах напротив. Старший брат неожиданно почувствовал себя удручающе взрослым, но понял, что ему просто необходимо немного расчетливой сдержанности, чтобы он смог осуществить то, что должен. Минхён обязан взять на себя ответственность за них двоих.