Любовь и родная кровь

«Иногда мне кажется, будто ничего и не было — я благодарен своему беспамятству. Но, вернувшись, Минхён заставил меня вспомнить, а я не хочу ничего вспоминать». — Пойдем. Ты замерз. Донхёк крутит головой, ощущая подступающую волну жажды. Знакомое тяжелое чувство наполняет тело, загорелые руки намертво цепляют чужие запястья. — Наши родители… всегда ненавидели друг друга, верно? Но никогда не говорили об этом. Они и нас… не любили? — Конечно, любили. — Излишне уверенно шепчет темноволосый, равняясь с братом. Младший весь вздрагивает, крепче впечатываясь в холодное тело. Ему не хватает воздуха. — Хён, тогда ты не любил меня? — Марк хмурит тонкие брови. — Иначе, почему оставил на три года..? Минхён, три гребанных года! — голос срывается на гласных, взлетает до предела, и Хэчана хаотично трясет, пока он впивается тупыми ногтями в бледную кожу рук. — Я всех потерял! Я стал таким одиноким, я- Хёк захлебнулся воздухом, со всей силой вжался в родного брата, а потом порывисто оттолкнул его от себя. «Весь мой мир сузился до единственного приоритетного объекта. Я был болезненно зависимым от него как эмоционально, так и физически. И он знал об этом». — Вали обратно. Просто вали. Зачем ты мне нужен вообще? Светло-русый искренне не понимал, с какой целью Минхён решил подглядеть в замочную скважину былого, дразня брата одним своим молчаливым присутствием? Он сходил с ума от раздражения, потому что старший даже не пытался объясниться с ним. — Я люблю тебя больше всех на свете. — Непоколебимо начал старший брат, однако, замер, прикованный к обивке дивана коркой льда. Хэчан откровенно паниковал и обливался потом, но у Марка никогда не было такой практики. Словно, как раньше, он не мог понять, что с ним, Донхёком, делать. — Ты мне веришь? — Нет… нет, — более настойчиво повторил Донхёк, сухо сглатывая. — Конечно нет, хён. Хэчан резко поднял на Марка взгляд. — Уходи. Это мой дом, не твой. — Донхёк. Светло-русый попытался подняться с колен, поверхность которых упиралась в ровное дерево пола. Наконец-то, у Минхёна сработал безошибочный инстинкт, и он бережно подхватил мягкое тело брата, который беззвучно обливался слезами. — Малыш… Хёк-и, — на грани ласковости заскрипел старший, прикасаясь к пушистым волосам. — Как мне тебе помочь? — Ты знаешь. — … — В чем дело? — перед глазами, кроме навязчивой водянистой пелены, стояли образы мужчин, которые желали его и заставляли чувствовать себя желанным. — Не можешь? — Ты выдержишь? — Марк дал понять, что спрашивает серьезно. — Ты самодур, если думаешь, что я не смогу. Хватит переоценивать себя. Темноволосый подчинился, вздыхая, и усилил хватку, чтобы помочь Донхёку пройти к самому узкому и дальнему коридору. Перед темной дверью, ведущей в небольшую спальню, младший замялся и дрожащей рукой нажал на блеклую ручку, чтобы войти в комнату, которая пустовала все это время: она выглядела неприветливо и серо, кровать была застелена грубым покрывалом, а окна занавешены плотными шторами, не пропускающими лучи предрассветного солнца. Минхён хотел спросить у брата, почему он не жил здесь такое долгое время, но передумал, вновь почувствовав мелкую дрожь. — Мне холодно. — Пояснил Ли, замечая, как темноволосый начинает суетиться. — Согрей меня, хён. Костлявая рука переместилась на крепкие плечи, целенаправленно массируя горячую кожу, пока Донхёк нетерпеливо и бесстыдно стягивал с себя короткие шорты. — Погоди, куда ты спешишь? — легкая материя соскользнула с худых лодыжек. Младший остался в одной безразмерной футболке с растянутым воротом. — Откуда мне знать, когда ты снова вознамеришься исчезнуть? — Донхёк забрался на кровать и расставил колени. — Не хочешь меня? — Хочу, — мучительно неловко признается Хён, стараясь не утаивать эмоции, которые шли с ним бок о бок так много лет — что рядом, что вдали от младшего брата, Марк все время ощущал желание, но не всегда сексуальное. Их союз был запретным, секретным, едва начатым, но уже законченным, и он до сих пор не мог поверить, что может прикасаться к Хёку, смотреть на Хёка, любить Хёка. — Тебе больше не нужно ни о чем волноваться. Я дам тебе то, что ты желаешь, однако потом ты уйдешь. Марк несогласно сжал кулаки, встречаясь с хорошо соразмеренным взглядом Хэчана. — Ты не захочешь, чтобы я уходил. — Увидим. Не медли. Темноволосый кивает, стягивая мятую худи через голову и оголяя треугольник туловища. Донхёк боязливо осматривается, пытаясь подавить в себе чувство, будто он дорвался до чего-то несбыточного, хотя брат еще даже не прикоснулся к нему по-настоящему. Вместо слов, Хэчан порывисто отодвигается на постели, собирая складки грубой дерюги, когда Марк прогибает матрац своим немалым весом. Он по-доброму усмехается, хватает за лодыжки и тянет обратно. — Остановимся? — Донхёк остервенело машет головой. Ладони старшего гладят колени, но глаза замирают на родном лице, полном растущей чувственности. Хэчан отводит взгляд и кусает губы, стоит гитарным пальца вновь добраться до пылающих ягодиц. — Быстрее. — Не хочу. — Ты бесишь. Разговор спешно обрывается, потому что Донхёка грубо мнут через трусы — обтягивающая ткань душит и натирает. — Ты вырос. — Совсем неуместно ляпает Минхён, укладывая брата на спину и нависая сверху. Он оставляет в покое дергающийся орган, задирает немного футболку и вжимается губами в мягкий живот. Хёк шипит, словно кошка, и пропускается пряди беспорядочных волос. — Пожалуйста, хватит болтать. Это моя работа. Руки младшего неуверенно притягивают Марка ближе, а губы ищут чужие, единожды близкие, те, которых он ждал с нетерпением. Поцелуй получается требовательным, но теплым, почти обжигающим, и Хэчан рад настолько, что негромко стонет, разрешая брату этот звук проглотить. Темноволосый отвечает легкими покусываниями и без стеснения оглаживает полноватые бока, перемещаясь к плоской груди и оттягивая соски. Загорелые бедра взлетают, притираясь возбуждением к возбуждению, и Донхёк хнычет, потому что его касаются очень осторожно, а он хотел бы иного, но Хён игнорирует все бесчисленные намеки, рассматривая влажный след от своих зубов на пухлых губах младшего. Тогда Хэчан неприлично громко вздыхает, прослеживает бегущие мурашки на острых плечах Марка и мокро целует его, цепляя чужой язык своим. Но Хён точно не собирается играть по донхёковым правилам. Он отстраняется, примыкает изгибами к манящим выпуклостям и начинает ласкать сладкое тело: от шеи с крупными венами до тазобедренных косточек — неспешно и вязко, вылизывая и залечивая, помечая брата водными знаками, которые могут различить только они сами. От такой бережности и любви, от мягкости, которую дарил ему брат, Хэчан расслабляется, плывет, уже себя не помнит, потому что он никогда не знал такой близости — всегда было грубо, жестко, грязно, но хорошо. Просто хорошо. С Марком все казалось заоблачным и потрясающим, и светло-русый чувствовал себя окрыленным. — Хё-ён! — тягуче простанывает Донхёк, когда ребро ладони проходит меж ягодиц, и Минхён принимается оглаживать промежность. — Не надо. Давай просто- — Нет. — Совершенно безмятежно перебивает, рвано выцеловывая ребра. — Сегодня мы не будем спать. Донхёка словно бьют под дых, и он чувствует себя маленьким и слабым, как никогда раньше. Слезы снова наворачиваются на глаза, потому что телу радостно и приятно, а сердцу —неуверенно и больно. — Почему? — Потому что я люблю тебя. — Что за чу-ушь. — Раздосадованно воет младший, следуя приказам сильных рук и переворачиваясь на живот. Марк напоследок целует его в щеку, посылая улыбку, и исчезает из поля зрения, прижимая любопытную пушистую голову к покрывалу. Хэчан балансирует на краю долгожданного удовольствия, забываясь от спертого воздуха и контрастной интимной близости — его искусно мучают, доводят, играют, заставляя голос дрожать и сбиваться. Теперь, как и всегда, Донхёк хочет больше всего принадлежать Минхёну — заботливому старшему брату, который видел, как мальчик растет и расцветает. Но все, что он может, так это хныкать от блаженства и открыто глотать воздух, обжигающий пустые легкие запахом греха. Пару раз светло-русый беспомощно пытается развернуться, чтобы подглядеть и запомнить властный образ Марка, но старший безжалостно цепляется в мягкий загривок и утробно рычит до тех пор, пока младший вновь полностью не расслабиться, отдаваясь знающим рукам. — Неуемный! — тепло, но нескладно шепчет старший брат на ухо, точными ударами пальцев выкручивая мягкое тело спиралью. — Ты просто сочишься сексуальностью. У Хэчана немеют бедра от марковой откровенности, а колени стираются до красных пятен от движения по покрывалу. Он изо всех сил жмурится, тревожно шепчет в ответ и неудобно выгибается, окропляя родную руку восковыми каплями спермы. Оргазм ощущается впервые увиденным в детстве фейерверком, и красочные искры взрываются под темными веками. Марк, успокоившись, утыкается в мокрую спину, а потом лениво, с языком целует младшего брата. Он расстилает постель, вытирает уставшее, разомлевшее тело, и еще какое-то время держит донхёкову голову на своих коленях, разглаживая массажем лицо. Когда Хэчан проваливается в сон, он получает прощальное прикосновение губ и слышит мягкое «не беспокойся», а потом шаги гулко отскакивают от деревянного пола и жалостливо скрипит старая дверь. Минхён уходит, а Донхёк по-прежнему ему не верит. Но Хён возвращается.