Нахуй консерваторию

Удар линейкой. Второй. Третий. Десятый. Себастьян корчится от боли, а на запястье выступают капли крови. Они наливаются, становятся крупнее, и в итоге стекают на дорогой паркет. — Ты ничтожество, — тон жесткий и ненавидящий, — бездарность. Не могу поверить, что у меня родился такой сын! — особенно сильный хлопок, который линейка уже не выдерживает и ломается на две части. Острый кусок впивается в израненную руку, заставляя Себастьяна согнуться в три погибели. Сегодня отец зол, как никогда раньше. Он хватает сына за волосы и резко прикладывает щекой об пол. — Ты просто тряпка, — Густав ведет голову по кровавому пятну. У Себастьяна сводит скулы и слезы невольно капают из глаз. Становится настолько страшно, что он немеет, не в силах пошевелиться, — Плакса! Бесполезный кусок дерьма! Отец дергает рукой вверх так резко, что внушительный клок светлых волос остается зажатым в жилистом кулаке, а шея сына громко хрустит. Настолько больно не было никогда прежде. Себастьян еле держит в себе всхлипы, стараясь лишний раз даже не вдыхать, но плечи все равно предательски дергаются. К скуле нужно срочно приложить что-то холодное, чтобы синяк не расплылся на половину лица, однако Густав его так просто не отпустит. — Как ты мог завалить экзамен в консерваторию?! — орал он в ярости. — Ты же готовился к этому с самого рождения! Ты хоть представляешь, сколько я в тебя вложил? Себастьян не решался открыть рот. Он действительно то, что говорит про него отец. Он выучил нотную грамоту раньше, чем алфавит. С ним занимались лучшие педагоги. И теорию он знал просто идеально. Однако на практике не выходило ничего — скрипка противно визжала и фальшивила, как бы Себастьян ни старался. Простейшие гаммы он разучивал месяцами, а если не играл на инструменте хотя бы неделю… Даже руки не мог поставить правильно с первой попытки. Никто и не надеялся, что он будет в числе лучших, но Густав уповал на то, что в этом году особенно большой набор. «Уж в сотню-то лучших даже такой бездарь попадет», — думал отец. В конце концов, многие начинали готовиться к поступлению за 2-3 года, и каким-то невероятным образом сдавали вступительные. А его сын, потомственный музыкант, завалил. Густав со всей силы пинает валяющееся на полу тело между лопатками, и не чувствует удовлетворения. Только разгорающуюся все больше и больше злость. Носок лакированной туфли метко бьет по темени. Получай, сволочь. — Густав, ты же убьешь его, — шепчет плачущая мать, прижав руки ко рту. Будто сама не может поверить, что решила вступиться. — Ну и что, — презрительно раздается в ответ, — мне такой сын не нужен. Самый сильный пинок, который Себастьян уже не чувствует. Он потерял сознание прямо на полу, в луже собственной крови. Густав лишь плюет ему в лицо, уходя из зала, заперев двери и оставив так на ночь. *** — Сгоняй за пивком, — заплетающимся языком произносит пьяная в стельку мать, — а лучше за водкой… — Пизда тупая, ты в курсе, что у нас бабла нет? — подросток в панике обшаривает все полки. Блять. Она пробухала его последнюю заначку. И как только находит? — Спизди, дебил, — раздраженно кричит женщина. — Можешь ведь, когда хочешь! — Ебать, а ты подумала, что мы жрать будем? — в их доме не было даже чертового холодильника, чтобы мыши было, где вешаться. — Ишь какой умный нашелся… За бухлом сгоняй, а потом уже подумаем… — Да поздно уже, сейчас не продадут, — хмурится Чес. В его голову летит бутылка, но он успевает увернуться — быстрота реакции была выработана горьким опытом. Парень невольно тянется рукой к затылку, где под отросшими темными волосами скрываются грубо зашитые шрамы. Иногда так хотелось пожалеть себя, свернувшись комочком где-нибудь в уголке, но ни разу в жизни Чес не нашел на это времени. Игнорируя визгливый пропитый голос, который не прекращал крыть его трехэтажным матом, Чес выходит на улицу. Дойдя до окраины парка, он выуживает из пепельницы бычок. Чиркает зажигалкой. На несколько затяжек хватит. Мимо него, словно в насмешку, проносится тонированный черный лимузин, игнорирующий все правила дорожного движения. Чес не был склонен чему-либо завидовать, но сейчас он завидовал. У этих людей огромные дома в элитном районе, деньги на крутые тачки, оплату штрафов, они могут позволить себе все, что угодно. А он ничего не ест уже вторые сутки. Он докуривает чужие сигареты, чтоб от него воняло не помойкой, и нет даже возможности помыть голову дома — за неуплату отключили воду. Хорошо, что та симпатичная девчонка на ресепшене в спортзале дает ему помыться в душевых кабинках. Иначе он бы превратился в жалкий сальный и вшивый комок, вызывающий у людей лишь отвращение. Завтра утром вступительный экзамен в элитную школу, где всего одно бюджетное место. Это его путевка в жизнь. Единственный шанс выбраться из того пиздеца, в котором он сейчас находится. Стать лучше, чем его мать. Начать зарабатывать больше. Его записал школьный учитель математики, говоря, что у Чеса самый настоящий талант. Что ж, проверить, насколько он прав, таки стоило. А впрочем насрать. Если ничего не выйдет, всегда можно спереть бухло и нахуяриться в хламину. Может, ему на роду написано, стать алкашом. Или в тюрьме сидеть на пожизненном, как отец. Там хоть кормят регулярно, а нарах иногда меняют постельное белье. Нет смысла сопротивляться судьбе. С этими мыслями он и заснул на скамейке. Авось, внутренние часы сработают и он даже не опоздает.