Три богатыря и Соловей-критикант

      Да потечёт же по струнам звучных гуслей история наша, да зазвенит городской колокол — встречайте героев, честной люд! Выглянет из оконца мала доченька кузнеца лучшого, да растянется яркая улыбка на веснушчатом личике. Красна девица самодельный венок в воздух подбросит, привлекая внимание героев наших, да удачи им желая. Пекарь местный из лавки своей нос высунет, рукою махая во след друзьям старым своим. Грозно вышагивают богатыри русские, на лицах их серьёзных не промелькнёт тень радости — всяк знаёт сейчас, что дело важное у них, от которого будущее всех писцов зависит. Видит это народ, да поддержать пытается, сил придать для сражения слова великого.       Вышел на городскую площадь оратор местный, да завёл он речь настолько громкую, что за три версты люд его услыхал обеспокоенный:       — Собирайсь, честной народ! Сегодня вас всех представление ждёт! — и притопнул он на трибуне своей на высокой, и зазывающе руками задвигал, и улыбкою гордой привлёк всех от мала до велика. На площади скоро уж совсем тесно стало. — Слыхали? Злодей объявился! Сам Соловей-Критикант пришёл по души наши творческие!       И в толпе вдруг послышалось громкое «ах!». Улыбнулся тогда Юлий, оратор наш известный, да тише говорить стал, заставляя каждого ещё ближе стать — уж любопытство припирает сильное и сделать с этим ничего нельзя — больно хорош в речах своих парнишка простой.       — А всё почему? — выждал паренёк несколько секунд, слушая догадки толпы, а после продолжил, оглядываясь, будто его кто-то «подслушать» мог: — Не умеет Соловей критику справедливую принимать, да потому с годами совсем разучился писать. Зависть сжирает окаянного, слюной он давится своей ядовитой, когда работы чужие видит, не могёт мимо пройти, не могёт варежку вовремя прикрыть. Сила его в проклятье страшном! Считает, что прав он всегда, да настолько верою своей ослеплён, что и она в проклятье превратилась.       И сплюнул Юлий тогда на трибуну возле ноги своей, выказывая отвращение к такому типу люда, себе и другим жизнь портящего.       Покуда оратор развлекал народ историями своими про Соловья-критиканта, где-то поодаль устроился мужик. Странный он был: за плащом не разглядишь этих черт мужицких. Ясно только, что широкоплечий, да высокий, словно столб, возле которого Юлий вечно устраивался, когда уставать от активных прыжков своих начинал. Стоял и хмыкал недовольно, да на каждое слово знакомого старого в думах ответ придумывал. Всё не то! Всё не то!

***

      И потускнели наши мотивы, да веселье всё кончилось. В логове злодея не место радостям простым. Здесь Соловей с духом собирался, да на Змея, друга своего ратного, всё поглядывал в ожидании чего-то важного. И капала тихо вода с камня пещеры глубокой, и звуки в ней всё громче становились — негодовал Критикант, руками махая грозно. Птица, на горе книг восседающая, всё вглядывалась в темноту, пока громкий стук лапы Змея огромной не заставил её встрепетнуться.       — Да что ж тебе на месте не сидится, Елен? — по-свойски обратился тогда Четырёхдипломник, выискивая в книге своей способ товарища угомонить действенный, но натыкался он только на картинки заморские: странные, непристойные. — Да леший бы их побрал с изображениями такими!       Остановился-таки Соловей, но только ради того, чтобы взглянуть на то, что возмутило столь сильно Ана непробиваемого:       — Диво-дивное, — присвистнул тогда Елен, да отобрал книжонку тонкую, которую старательно перелистывать начал. — Ясно-ясно, что за звуки ночью спать спокойно мне мешают. Чем ты занят, Ан? У нас вопросы важные решаются, а ты всё не знаешь, куда когти свои острые засунуть, на какую страничку залезть, дабы фантазии свои утолить.       Попугайчик тогда, прежде тихий, речь завёл свою однообразную:       — И чо, и чо! — прикрикивал окаянный, крыльями начиная махать возмущённо, словно эти двое сон его нарушили долгий.       И задёргался глаз у Соловья, и сунул он гуглопедию обратно в руки Змея похабного, закатал рукава рубашки своей грязной и бросился к птице, поймать её пытаясь. Ещё громче стала Настасья, птаха заморская, дорогая, но с Еленом выучившая только два слова бесполезных. Поднялась она в воздух, да летать начала от хозяина своего безрассудного.       — Ах ты, курица! Стой, кому говорю! На мясо пущу, Богом клянусь, на мясо! — и оскалился злодей, и сжал кулаки, которыми попугайчика достать пытался, но птица хитрее оказалась: залетела на верхние камни и, качнув головой насмешливо, гордо отвернулась от мучителя своего. — Тьфу ты. Спустишься — я тебе клюв заклею — говорить вовек не сможешь.       Ан, свысока лицезреющий картину эту забавную, лишь пожал плечами, да взгляд в сторону отвёл.       — Так она у тебя и без того, Елен, разговаривать не умеет. Запустил ты живность свою, что Настасья ночью заклевать пытается. Женщины они ишь — гордые, — и поднял Змей коготь вверх, но второй лапой силился закрыть страничку запроса своего про женщин этих самых. — Угомонись, иначе она тебе душу выклюет, Ей-Богу.       Вот тут-то Соловей застыл. Не привык он с другом спорить, когда тот настроен серьёзно был, да и дело сейчас — не до птицы этой взбалмошной. Выпячил грудь Критикант, дабы ещё более гордым казаться, и пошёл к камню огромному, взбираясь на него. Да вот только сложно ему было — непосильное препятствие высоким слишком казалось, а заниматься собой злодей не посчитал достойным.       И вздохнул тогда Ан обречённо, уткнувшись в книгу свою, да сидел до тех пор, пока запыхавшийся Соловей его не окликнул:       — На меня смотри, Змей ты треклятый! Богатыри по нашу душу идут, — поджимая губёшки дрожащие, Елен харю состроил себе подобающую: недовольную и злую, как у сторожевого барбоса князя местного. — Изжить нас хочут. Люд собирают, которому не жалко способности свои проявить. Да где это слыхано, чтобы меня, Соловья, писца Великого, народная чернь погубить смогла!       Дёрнулся злодей да чуть не упал с пьедестала своего сомнительного. Четырёхдипломник внимания на него так и не обращал, рыться продолжая в гуглопедии и там ответ выискивая на вопрос интересующий. Тяжело дышал Соловей обозлённый, силился сказать ещё что-то, но в итоге лишь промычал недоумённо.       — Ежели ты пыжиться будешь, Елен, дело быстрее не пойдёт. Нашёл я, значит, информацию такую… — начал тогда Змей, но остановлен был криком птицы неугомонной.       — И чо! И чо! — Настасья, вишь, снова за своё взялась. Острыми птичьими коготками она труды Елена разрывать начала, да так пристально смотря на него в это время, что, казалось, краса заморская разумом настоящим обладала. — И чо! И чо!       Взвыл Критикант, что было мочи, и бросился вновь к живности своей, страницы истерзанные отобрать пытаясь.       — Отдай! Отпусти, да как смеешь ты! — вскрикнул Соловей, но в итоге разорвал остатки рукописи своей недавней, да на землю увалился пятою точкой. Настасья тогда выпустила из когтей остальную часть бумаги и приземлилась хозяину на голову, клевать его макушку начиная. — У-у! Ведьма треклятующая! Что наделала, окаянная!       И продолжали из пещеры доноситься звуки устрашающие. Злодей, говорят, нонче не в настроении совсем. Ещё пуще прежнего он обозлился на весь свет, ещё больше писцов под гнётом его диким оказалось. Но не дремлют богатыри, не дремлет и люд, что с ними пойти отважился!

Ай гой писцы гордые

Держатели топора и блюстители слова ратного,

Не посрамим же честь народа простого

И одержим победу великую вновь.