Сноходец

На равнине ночью было зябко: Миша пожалел, что не надел ничего теплее рубашки, купившись на дневную жару; куртка бы сейчас не помешала. Но Соня словно не чувствовала холода. Она спокойно выскользнула из ресторана первой: открыла окно в пол, провернула ручку и спрыгнула на гравийную дорожку, отделявшую фундамент от тротуара. Миша последовал за ней. Он даже в темноте хорошо видел, что жену била крупная дрожь — и вовсе не из-за холода. Обняв себя за плечи, она рассеяно направилась прямо по автомобильной дороге к отелю. — Соня, подожди! Он не мог объяснить, что было в ресторане с теми людьми; не мог понять, почему они так странно вели себя. Он пытался как-то изложить себе разные варианты, но понимал, что не может. Из-за этого становилось только хуже. Его разыграли? Она подговорила для этого актёров? Над ним так зло пошутили? Кто? Тот мужчина? Но зачем? И сколько тогда лет она втайне встречается с ним — всё время, как они женаты? Как долго вообще они знакомы и кто он такой? — Поторопись, — бросила она через плечо. Он медленно вскипал, но шёл за ней. С чего бы это ему торопиться, с другой стороны? Потому что она так решила? Непонятный самому Мише страх, который он испытал в ресторане, истаял, оставшись позади. На свежем воздухе Миша остыл, пораскинул мозгами. Он был всю жизнь прагматик и атеист, он не верил ни в Бога, ни дьявола, он сомневался во всех тезисах, касающихся области мистического — и ему было удивительно и смешно теперь слышать всю эту чушь от собственной жены. Тем более, в таком категоричном тоне. Миша знал, что в такой ситуации поможет только одно: успокоиться и мыслить здраво. «Нужно вернуться за телефоном: он денег стоил. Там все номера, и совсем без связи никак нельзя,» — подумал он и остановился на дороге, задумчиво оглянувшись, пока не отошёл далеко от ресторана. Но там, в ночной мгле, в окнах покинутого здания застыли человеческие тени. Миша, бросив один только взгляд, понял, что они — кем бы ни были — ждут его. Ждут, когда он развернётся, решив, что они — не настоящие, не опасные. Безобидные. Кем они были на самом деле? Миша нашёл ответ почти моментально, когда, заколебавшись, пошёл за женой. Он сказал это себе очень тихо, едва слышно, так, что это можно было назвать полумыслью: они точно не люди, а что-то, залезшее под человеческую кожу. Он это знал, и Соня это знала. Хуже всего — если он признается в этом, признается и в том, что она была права. А как тогда объяснить последние полгода, в которые что-то странное происходило в их московской квартире? Миша не мог принять, что и это могло быть правдой. Все эти странные скрипы, шорохи… шорохи — он ненавидит уже это слово! И шёпоты, и голоса за закрытыми дверьми в пустых комнатах, и свет, гаснущий и зажигающийся не по воле хозяев, и длинные человеческие тени за окном двенадцатого этажа, и смех из зеркал. Однажды при нём ни с того ни с сего настежь открылась входная дверь. А потом, на глазах его и Сони, обедавших за кухонным столом, закрылась обратно, притом щеколда провернулась сама собой так, будто её кто-то запер. Миша тогда сказал жене: ерунда, не бледней, это сквозняк, совпадение, случайность, усадка нового дома. Дома было всё страннее и страннее. Соня боялась оставаться одна и приходила с работы поздно, позже мужа, непременно так, чтобы он к тому моменту уже приехал первым — а если случалось так, что не приезжал, последние два или три месяца она ждала его на скамейке у подъезда. Потом… потом, перед поездкой, это как-то переменилось, и она снова начала оставаться одна. До того Миша пытался поговорить с ней, но ответы его не устраивали. Она видела тени. Он советовал принимать успокоительные и отослал её к психологу. Оказалось позже, она бросила посещать его с третьего же сеанса, но врала мужу, что продолжает туда ходить — всё вскрылось случайно, когда Миша перевёл деньги ещё за десять сеансов. Соня говорила, что просто гуляет вместо того — и что психолог ей не помогает, напротив даже, после него всё стало хуже, и она начала видеть кошмары, яркие и жуткие. Что в них было, Миша не знал. Знал только, что она просыпалась вся мокрая от дикого страха, и знал, что она даже не металась в постели, а просто лежала, сжавшись под одеялом, неподвижная, совсем как мёртвая, и только изредка стонала что-то. То ли слово, то ли имя… Теперь он был почти уверен, что знал, чьим оно было. Постепенно Сонин психоз стал передаваться и ему: он видел странные сны, в которых бродил по тёмным нескончаемым комнатам, слыша за спиной шаги. Когда останавливался, замирали и они, будто тот, кто шёл сзади, пытался это скрыть. У него плохо получалось: Миша слышал его последний шаг, всегда, и это значило, что его преследовали. Со временем к этому он привык. Убедил себя, что ничего особенного не происходит, и даже не замечал уже, когда телевизор ночью сам включался, и из динамиков раздавался белый шум — так часто это происходило. Он же не верит во всякое. Он же не сумасшедший. Так? — Соня, — отдуваясь, он остановился. — Погоди, прошу. Просто скажи наконец, что это было? Она резко встала в полосе света под фонарём; другой такой фонарь, тусклый, бросавший круг жёлтого света на асфальт, был шагах в двадцати, дальше. Миша взглянул на жену, на её силуэт, убранный тьмой, и изумился тому, насколько органично и естественно она здесь смотрелась: почти что не человек, а часть здешнего воздуха, земли, травы. Странное это было ощущение, почти необъяснимое. Он не понимал, в чём дело, но чувствовал, как ему стало не по себе. Небо в этом месте, над индейским городом, вдали от огней большой цивилизации, было чёрным и огромным, подобно куполу храма, расписанному мириадами серебряных точек. Таких высоких звёзд, кажущихся из-за громадного скопления пылью, Миша никогда не видел. Он протёр глаза; секундное наваждение сошло на нет. Соня, обернувшись к нему, устало сказала: — Это были те… — она запнулась, не решаясь произнести вслух. — Те существа из Красного Мира. — Вот как. Что же, все они? Она насупилась и отвернулась. Миша продолжил: — И с самого начала были ими? Сидели с нами, спокойно ужинали — а потом всё? Перевоплотились? Соня поморщилась с таким лицом, словно это объяснение было привычной её проблемой и страшно ей досаждало: — Это сложно понять. Но, когда где-то открывается дверь в Красный Мир, всё вокруг становится иным. И все становятся иными тоже. Миша молчал. Потерев бровь, постарался спросить как можно спокойнее и небрежнее, чтобы не выдать свою тревогу, и не по поводу каких-то там мистических тварей из снов: — Хочешь сказать, они изначально не были людьми? — Нет, как раз наоборот! — Соня вздохнула и нахмурилась, потерев лоб ладонью. — Тогда объясни как следует. — Хорошо, — вздохнула она. — Давай представим, что у тебя есть нарисованная на листе бумаги роза. Она пошла дальше, увлекая Мишу за собой. Он зашагал ближе к ней, кивнув: — Допустим. — Представим также, что ты можешь на этот белый обычный лист наложить специальную красную кальку — прозрачный слой, на котором нарисована твоя же обычная красивая роза… но только по контурам, а дальше кто-то превратил этот рисунок в нечто ужасное. Деформированный цветок, искажённый в чужое чудовищное творение. Миша кивнул. Ему становилось понятнее, что она имеет в виду. — Хочешь сказать, когда кто-то открывает двери в Красный Мир, — он показал пальцами кавычки, — природа вещей в нашем меняется? На красивую розу накладывают уродливую, и она в нашей реальности становится такой же? — Да. Всё меняется! — кивнула Соня. — Люди. Места. Предметы. Всё! Так и работает Красный Мир: он как наше пугающее отражение. Как искажающая призма. Кривое зеркало, способное подчинять себе то, к чему мы привыкли. Наша копия. Злой двойник. — Почему тогда я не попал под это влияние? — Возможно, потому, что оно знает — мы с тобой заодно, и овладеть тобой сложнее. В любом случае, я этому рада. — Да неужели? — он вскинул брови. — Хочешь сказать, я тебе пока ещё недостаточно безразличен? — Ты никогда не был безразличен мне, — возразила она. — Ты обижен, что я тебя хотела оставить дома, понимаю, но поверь: я не могла поступить иначе. Я приехала сюда, чтобы закончить всё это раз и навсегда. Потому и не хотела, чтобы ты следовал за мной. Я боялась, что ты влипнешь в неприятности. — А сказать это раньше было нельзя? Вот я в них и влип. — Но я говорила! — вскинулась Соня. — Умоляла тебя помочь мне не первый год. Твердила, что в нашем доме что-то происходит. Однако ты списывал это на что угодно, только не на правду. — Я не верю в потустороннее! — воскликнул Миша, раскинув в стороны руки. — Только потустороннему плевать, веришь ты в него или нет! — вспыхнула Соня. Фонарь над их головами моргнул. Лампа, калившая воздух, тихо зажужжала; вокруг света вилась ночная мошкара. Лампа погасла и снова загорелась чередой коротких вспышек. Хотя улица оставалась тихой и покойной, Миша ощутил присутствие чего-то недоброго — отчего, он не знал, но ему показалось, что-то изменилось в самом воздухе. В тьме вокруг них. Он резко обернулся. На дороге никого не было. Но Соня не отрывала взгляда от домов, которые высились справа и слева — она глядела вправо — и Миша обратил внимание на окна. К тёмным стёклам медленно стягивались тени. Человеческие тени, множество их — самых обыкновенных на первый взгляд, только вели они себя не как положено. Миша даже не знал, отбрасывали ли их реальные люди, или тени — по-странному плоские, точно вырезанные из листа бумаги — существовали без них, отдельно, сами по себе. Но они льнули ладонями к стёклам, словно давали понять: мы здесь и мы видим вас. Мы за вами наблюдаем. — Бежим, — глухо сказала Соня. — Миша, скорее! Боже, они уже здесь. Нам нужно найти такое место, где они нас не найдут. — И где же такое место может быть? — растерялся он. — Не знаю. — Тогда не лучше ли не паниковать и не терять головы? Соня вскинулась, хмуро бросив: — Если хочешь, можешь остаться с ними. Кто знает, вдруг они решат прогуляться и возьмут тебя с собой! Миша хотел было ответить, но смолчал, потому что жена его неожиданно прытко и целеустремлённо побежала по дороге вдоль разделительной полосы прочь. Он не ожидал от неё ни такой скорости, ни такого порывистого решения. Та Соня, которую он знал, была милой и весёлой девушкой; она хотела завести ребёнка, она любила валяться по утрам в постели или любимом кресле с книжкой в руке, ленилась ходить в спортзал, казалась не самым ответственным человеком и не была настолько решительной — никогда и никак не такой. Теперь она открывалась ему с той стороны, которой он не хотел бы знать. Припустившись следом и жалея из-за плотного ужина, из-за которого уже кололо в боку, Миша включился в эти нелепые догонялки, краешком сознания тревожно понимая, что нормальные люди не станут толпиться у окон и липнуть к ним. И при таком угле освещения у них должны быть видны лица, никак не тёмные силуэты. Он не знал, сколько они бежали и куда, пока Соня не свернула вдоль улице, параллельной главной, и не вывернула в пустоту, подняв из-под ботинок рыжее облачко пыли. Она заметно устала и сдала в скорости, но всё же легко двигалась в сторону равнины, где не было никого и ничего — только земля и небо над головой. Миша запаниковал и прибавил темп: — Постой! Она не останавливалась, и Миша боковым зрением заметил, что и без того редкий уличный свет моргает за их спинами. Ночью покинуть пределы города казалось ему безумием. Там было небезопасно. Дикое место! Она с ума сошла! Но фонари моргали и гасли за его спиной, один за другим, а когда зажигались, корчащиеся тени появлялись уже на дороге, с каждой вспышкой света — всё ближе, догоняя и преследуя Мишу. Он только раз обернулся через плечо: ему хватило этого зрелища. Соня пересекла проулок, прыгнула через высокий бордюр, бросилась мимо таблички «Добро пожаловать!», затёртой пылью и временем, и, задыхаясь, остановилась, едва не упав на каменистую почву. Миша, весь потный и изнемождённый, затормозил возле неё. Ветер сразу проник под его рубашку, овеяв холодом потную кожу. Здесь не было ничего за исключением указателя, пары дорожных знаков и камней. Город остался шагах в пятидесяти от них, но Миша почему-то понял: то, что их преследовало, не добралось бы сюда. — Это его место, — уверенно сказала Соня, — его земля. Они не пойдут за нами. А если и сделают это, надеюсь, он придёт. — Что? — Миша, отдуваясь, согнулся пополам и упёрся ладонями в колени. — Кто придёт, твой Шорох? Она в изнеможении кивнула и убеждённо сказала: — Он всегда приходит. — Да? Только не в нашу квартиру в Москве, — иронично отозвался Миша и усмехнулся. — Проклята она, что ли. — Сейчас дело приняло другой оборот! И он придёт, я знаю, — нервно сказала она и вдруг опустила глаза. — Хотя обещал, что оставит меня в покое навсегда. Но, Боже, я молюсь который год, чтобы он соврал, как это делал обычно. Миша медленно смахнул со лба пот. Затем выпрямился. — Ты говорила, что расскажешь всё, — резко сказал он. — Когда мы окажемся в безопасном месте. Здесь достаточно безопасно для твоих сказок? — Зачем тебе их слушать, если ты в них не веришь? — хмуро спросила она. — И кстати, в ресторане ты сам сказал «стоп». Я думала, ты ничего не хочешь знать. — Не хотел, — поправил он. — Но теперь обязан, чтобы быть… ну, ты понимаешь. Готовым. К тому, что осталось там. Он мотнул головой себе за плечо, с беспокойством понимая, что не хочет оборачиваться и видеть то, что ждёт их за чертой города. Соня улыбнулась. Тусклый, нехороший свет вспыхнул в её глазах у самых зрачков. Она исподлобья взглянула на мужа и покачала головой, и Мише показалось в неверном свете индейской луны, что в облике её было мало человеческого. Только оболочка, под которой была какая-то другая… немного другая Соня. — Ну что ты. К этому нельзя быть готовым до конца.

2

Я не спала той ночью, накануне похорон Юрия Тёмушкина. Лёжа на софе и сминая одеяло в потных ладонях, вслушивалась в тишину чужой квартиры, а когда небо застил рассвет, встала, прошлась по комнате взад и вперёд, а потом, решившись наконец, провернула замок на двери и открыла её. Я изнывала от стыда и страха, понимая, что бросила родителей там, в комнате с покойником, но мой ужас… мой ужас казался больше меня самой, сильнее любых других чувств. Он занимал всю меня, и я была его сосудом. Кем в самом деле оказалась моя тётка и зачем она позвала нас на похороны — вот что хотелось по-настоящему знать теперь, когда клубочек начал распутываться. Она точно знала, кто такой Шорох, и, возможно, была в курсе, что за тварь убила её отца. Она не просто так держала ловца над кроватью родной дочери. И я подозревала, что именно она натравила на меня тех странных людей во время прогулки. Поглядев утром в пустой коридор и вслушиваясь в далёкие тихие голоса на кухне, я вспомнила, как всего лишь несколькими часами назад заперлась на замок и отпрянула в комнату. Из коридора послышались тихие шаги, и в тусклом ночном свете из-под двери в комнату просочилась упавшая тонкая тень. Затаив дыхание, остаток ночи я слушала едва заметную возню по ту сторону полотна: она стояла там, чем бы ни была, чего бы от меня ни хотела. Я прошла в кухню по кажущемуся безобидным и самым обычным коридору. Все уже сидели за столом. Папа пил чай, из чашки его валил пар; мама размешивала ложкой йогурт. — А вот и наша засоня, — сказала тётка и улыбнулась. Её улыбка была узкой и хищной, и сегодня зубы вдруг намомнили мне игловидные зубы пираньи. — Мы решили тебя не будить. Вдруг ты плохо спала на новом месте. — Спасибо, — пробормотала я, сев на свободный табурет. — Не приснился? — всё так же улыбчиво спросила тётка, заглянув мне в лицо. Я вздрогнула: — Кто? — Соня, — рассмеялась мама, качая головой. — Ну, жених, конечно. Передо мной поставили чашку чая. — Бери, что хочешь: вот сыр, колбаска… может, творог любишь? — Что-то нет аппетита. Это была чистая правда, есть что-то в её доме не хотелось. — Ты не ужинала, — проницательно заметила мама. — Держи бутерброд. — Ешь и не ломайся, — припечатал отец. — И побыстрее: нам через час выходить. — На похороны приедет кто-нибудь ещё? — спохватилась мама. Тётка небрежно пожала плечами и что-то тихо проворчала. Отщипывая хлеб по кусочку, я медленно жевала его и думала, что родители, конечно, не помнят абсолютно ничего из ночных событий. Они спали, видимо, очень крепко. Может, тётка и тут постаралась? Но зачем? Что ей было от меня нужно? Она посетовала, что сегодня всё идёт наперекосяк. Ночью кто-то разбил её ловец, редкий подарок покойному отцу с севера. Бусины, мол, были сделаны из хрупкого материала вроде стекла, и покрывало и кровать Лиды усеяли осколки. Причитая, тётка жаловалась, как долго ей пришлось возиться с уборкой. Я загорелась любопытством, что же она скажет про ванную, но тётка молчала. Улучив минуту и выйдя из-за стола, я стремительно направилась туда, хорошо помня, какой бардак устроил Шорох. Но уже на месте вытянулась лицом: никаких следов погрома не было, всё чисто и прибрано, в шкафчике за зеркалом — полный порядок. Я порылась на полках в поисках блистера с красными капсулами, однако его не было. Закусив губу, я стремительно принялась обшаривать тумбочку под раковиной, а потом заглянула за потайную дверку под ванной. Там тоже ничего. Я искала хоть что-нибудь, способное убедить меня в единственном: ночные приключения были реальны, они мне не приснились. Тогда я была не совсем в себе и не могла довериться даже собственным воспоминаниям. Мне требовались доказательства, и спустя пару минут я их нашла, притом случайно втиснутыми под стиральную машину: смятую пустую коробку из-под лекарства с красными капсулами и инструкцию, написанную на незнакомом мне языке. Сейчас я вспоминаю, пытаясь сообразить, что это был за язык, но такого я не видела нигде ни до, ни после. Сомневаюсь, что он вообще был человеческим. Скомкав инструкцию — по виду и положению слов на листе это была она — я сложила коробку и её в карман. Значит, мне точно ничего не приснилось… Я вернулась в комнату, пока на кухне убирали со стола и громыхали посудой. Хотя съела я всего ничего, но голода не ощущалось. Я была слишком возбуждена, чтобы проглотить хоть кусочек. Руки мои дрожали. Сев на софу, я случайно заметила что-то под жёсткой подушкой, краешек какого-то предмета, и достала рацию. — Ну и ну, — прошептала я, ёжась. — Так ты действительно был здесь. Других доказательств мне не требовалось. Теперь меня охватил только ужас. Если всё это мне не привиделось и монстры были взаправду, а я не спала, значит, Шорох тоже был — только уже не в Красном Мире, а в нашем. Как так? Как это возможно? Задумавшись над этим, я включила рацию и занесла большой палец над кнопкой. С гулко колотящимся сердцем поднесла её к губам. Подождав, посмотрела на дверь, всё думая, не торчит ли тётка под ней, не подслушивает ли. А потом пришло в голову другое: не подслушивает ли Лида, неподвижная и какая-то словно даже неживая? Я опустила палец на кнопку, в динамиках зашипел белый шум. Потом послышался гулкий щелчок и писк. Перевалив через свой страх, я очень тихо сказала, покрываясь краской от стыда и чувствуя себя ужасно глупо: — Приём, Шорох. Приём. Ты меня слышишь? Я отпустила кнопку, дожидаясь ответа, но кроме тишины и поскрипывания в эфире не было ничего. Я повторила: — Шорох, приём, это я. Ты хотел, чтобы мы могли говорить. Ты меня слы… В коридоре послышались шаги. Я быстро выключила рацию и сунула её под подушку. Ладони вспотели, по затылку пробежали мурашки и спустились на шею. В комнату открылась дверь, вошли мама и тётка. — Ты ещё не одета? — с упрёком спросила мама. Она была уже с утра собрана и причёсана. — Уже пора, — ласково сказала тётка. Из-за бликов на линзах очков я не видела выражения её глаз, но улыбка показалась мне недоброй. — Вот сейчас свезём папу на кладбище, отпоём, упокоим… да, пришло время. Для всех и каждого оно приходит; от этого никуда не деться. — А кто останется с Лидой? — вдруг спросила мама, и тётка встрепенулась. — Действительно, это ты правильно подумала. Я с минуты на минуту жду сиделку, но не знаю, не подведёт ли девочка; кажется, не должна, — добавила она с беспокойством, отнюдь не деланым, хотя я могла подозревать и обратное. Полная тревоги, я дождалась, когда они выйдут, а затем переоделась в чёрные брюки и чёрную же кофту, убрав волосы в косу. Во дворе послышался шум двигателя; я выглянула в окно. К подъездному входу подъехала белая «газель» с табличкой «Ритуал» на лобовом стекле. Оттуда вышли двое, что-то активно обсуждая, направились к домофону. В коридоре трелью выстрелил дверной звонок. Взрослые засуетились, позвали меня, отругали, что долго возилась; тётка смотрела на часы и хваталась за телефон — Лидочкиной сиделки всё не было. Заламывая руки, тётка чуть не плакала: как же так, ей вот-вот везти покойника на кладбище, она уже договорилась с батюшкой, чтоб его отпели… Вдруг во входную дверь заколотили, всячески игнорируя, что возле неё был работающий звонок. Папа открыл, и первой между двух мужчин каким-то образом втиснулась молоденькая, не старше меня, девушка в голубой светлой куртке — со стрижкой по уши, с острым носиком, с водянистыми глазами, круглыми, как пуговицы. — Немного опоздала, — смутилась она, найдя тётку глазами и привычно разуваясь, едва не на ходу. — Здрасьте. А у вас тут сегодня суета. Мужчины из ритуальных услуг, которые должны были снести тело в машину, разуваться не стали; один довольно громко объявил, что они торопятся и поедут вперёд, а уж остальные пусть подтягиваются сразу к кладбищу. Отец спешно проводил их в гостиную. Занавешенный коридор со всеми его жуткими куклами и простынями при таком количестве народа сразу здорово поистратил свой мистицизм: рабочие оказались людьми приземлённых материй, несмотря на свою профессию, и спокойно взялись за уже закрытый гроб, подняв его с неожиданной лёгкостью. Лавируя в узких дверях и таком же узком коридорчике, они не обращали внимания на тёткино заплаканное лицо, на мешавшуюся под ногами маму, на отца, который тоже мешался, пытаясь им помочь. Юрия Тёмушкина стремительно вынесли из квартиры и начали спускать вниз, как какой-то багаж. Мы все засобирались. — Не забудьте платки, — торопилась мама. — В церкви лучше быть в них. — Там маленькая часовенка, — сказала тётка, с удивительной деловитостью отодвинула простынь от зеркала и, глядясь в него, подкрасила губы. — Послушайте, а потом ведь побудете ещё у меня, погостите пару дней? Я вздрогнула от ужаса, даже не таясь. — Мы бы с радостью, — осторожно начал отец, надевая куртку. — Но работа… — Никак не можем, — отрезала мама. Я подняла на неё благодарный взгляд, возясь со шнуровкой на ботинках. — И не хотим тебя в том числе обременять. — Что вы! — горячо воскликнула тётка. — Мне же только в радость. И потом, сами понимаете, как отец ушёл, мне стало очень одиноко. Папа пробормотал что-то невнятное, закончив тем, что ему нужно прогреть машину. Мама вышла вызвать лифт. Тётка исчезла на кухне. Уже накинув куртку, я спохватилась и вспомнила о рации, оставленной в комнате. Он сказал — носи её при себе. Всегда. — Минуту, — крикнула я родителям. — Сейчас вернусь! Здесь идти-то всего ничего: завернуть за угол, толкнуть дверь. Вот и софа, на ней — подушка. Я сунула под неё руку и нашла пластиковый прохладный корпус. Убрав рацию в карман куртки и возвращаясь ко входной двери, я услышала за углом тёткин голос и остановилась. — Простыни не снимай; рано ещё. В спальню его тоже не заходи. Кухню запри. — Но этого здесь больше нет, так ведь? — волнуясь, спросил другой голос, тоненький, женский. Я сразу поняла: это была молодая сиделка. Тётка помедлила, прежде чем ответить. Замешкавшись, осторожно сказала: — Просто сделай как велено. Клубок в комоде, на обычном месте. Ничего не должно случиться, — голос её немного смягчился. — И всё равно, осторожность никогда не помешает. — Поняла. А та девчонка… По загривку пробежала дрожь. Я обратилась в слух ещё больше прежнего, затаив дыхание. Если они поймут, что я была здесь… если это вскроется… только тогда я сообразила: в квартире мы одни, больше никого, и если они захотят сделать мне что-то плохое… — Он всегда при ней, — глухо сказала тётка. — Скалится из любого отражения. Ходит за ней тенью. Прицепился, мерзавец, хуже заразы. Избил вчера Ингу, уделал — один — Назара. Заявился ко мне в квартиру ночью, как ни в чём не бывало: чёртов индеец, чужую беду руками разведу — слышала такое? Вот это про него, и развёл же! Ненавижу его. Ненавижу. — Страстно прошептала она в конце. Слившись со стеной и боясь даже шелохнуться, я с содроганием слушала, что она говорит про Шороха. Ясное дело, речь о нём, но тогда я не понимала, при чём вообще здесь индейцы — зато сейчас понимаю, Миша, понимаю очень хорошо. И иногда мне кажется, что лучше бы тётка сотворила со мной должное, чтобы накормить ту тварь, которая жила в теле её дочери; тогда меня бы… не было. Нигде не было, ни в этом мире, ни в Красном. Зато были бы все остальные. Мама, и папа, и Ева. Все они. В тот миг я страшно разозлилась на тётку пуще прежнего за то, что она возненавидела Шороха. Я испугалась, что она может причинить ему какое-либо зло; но вопросов у меня стало ещё больше прежнего. — А если Лида… — мои мысли вдруг прервал робкий вопрос девчонки-сиделки. — Что — Лида? — резко спросила тётка. — Если вдруг Лида… встанет. Как тогда. По моей спине поползли мурашки. Воздух наполнила кристализированная тишина. Такая ощутимая, что я могла бы даже потрогать её, только протяни руку. Пальцы закололо. Я сжалась, съёжилась, желая убраться отсюда прочь как можно скорее. Всё тело опалил страх; это было чувство настолько сильное, что оно буквально мною завладело, и я страшно хотела поддаться ему и как можно скорее выбежать из своего укрытия, плевать, даже если меня обнаружат: лишь бы оказаться подальше от этого жуткого места. — Делай вид, что ничего не произошло, — холодно сказала тётка. — Что всё как обычно. Только не забудь, где лежат нитки; колокольчик я оставила на трюмо возле входа. И не гляди на неё. — Хорошо. Усмехнувшись, тётка прибавила: — Мёртвые не любят, когда на них глядят.

3

Я никогда не бывала на похоронах до того дня и представляла их себе только по рассказам других, а ещё по фильмам, книгам, и, ну, знаешь — «Свадебная баллада» Эдгара По, когда смягчил он горечь слез и на кладбище отнес, где мертвецу меж роз шепнула я вопрос… Короче, по весьма общему и даже мрачному романтичному представлению, которое имело только некоторые черты с похоронами Юрия Тёмушкина — и только в том смысле, что везде местом действия было кладбище. В остальном в упокоении усопшего деликатности и тёмной романтики оказалось не больше чем в изнурительной университетской экзаменовке: всё — сплошная формальность. Главное — сделать дело, погрузить истлевший человеческий сосуд в гроб, а гроб — в землю, закопать, пролить слёзы и отправиться домой или в дешёвую столовую, где нужно обязательно съесть немного пресной кутьи и утешиться горячим, заливным и трёмя видами пирогов — с мясом, яблоками и капустой. Жуткое дело эти похороны. Покойника отпевают, хоронят, поминают, а потом, возвращаясь домой, даже самые безутешные его близкие продолжают жить — но уже без него. Не пройдёт и часа, как его опустят в холодную землю, предав последней вечной постели, а они будут хлопотать на поминках, наливать чай таким же безутешным родственникам у себя дома, потом деловито мыть посуду, и даже в безбрежном горе удержат в уме, что завтра нужно на работу, в конце месяца — оплатить счета за квартиру, и всё такое. Они всё так же, по привычке, заводят будильники по утрам. Даже терзаемые горем, включают телевизор по вечерам, чтобы хоть чей-то голос разгонял одинокую тишину. Человек, с которым они прожили целую жизнь, умирает — а им приходится в первые же несколько часов отодвинуть всю душевную боль в сторону, за эту незримую ширму, и заняться делом: организовать похороны, купить гроб и венок, заказать службу в церкви, узнать о месте на кладбище (которым лучше запастись заранее, потому что все мы смертны, а земля с каждым годом дорожает)… В дело вступают финансовые вопросы. Покойник из глубоко любимого, но покинувшего земной дол человека становится обузой. Многим не хватает средств, чтобы достойно проводить в последний путь усопшего. Предстоит сделать столько всего, пережить столько забот — чтобы после трёх ночей бдения у гроба, который становится страшным центром дома, возле которого крутится каждый жилец и каждый гость — усталыми, разбитыми приехать к покосившимся кованым кладбищенским воротам, вслушаться в далёкий крик птиц, заплатить сторожу, заплатить двум мужикам на опохмел, чтобы те вырыли яму… Столько всего по-бытовому страшного было сокрыто за таким сакральным, будоражащим событием как смерть, что я, поражённая всей гадливостью этой неприглядной и оттого такой жуткой изнанки, захотела только одного: от всего отрешиться, отказаться от присутствия, уехать отсюда как можно скорее, чтобы забыть, словно страшный сон. В этом сне наяву, увы, Шорох не пришёл меня спасти. Мы добрались до кладбища на одной машине. Тётка села с мамой на заднее сиденье, я — отдельно — устроилась возле отца, наблюдая за дорогой в окна, размытые дождём. Дождь накрапывал и сейчас, отвечая общему унынию. Усталая и изнемождённая бессонницей и всеми событиями, случившимися за вчерашний чудовищно долгий день, я прислонилась виском к оконному стеклу, чувствуя, как приятно оно холодит кожу. За спиной вели тихий взрослый разговор. Разговор о том, сколько стоит место на кладбище, и что тётка заказала в столовой, где устроила поминки, и что будет делать с освободившейся дедовой спальней — может, устроит там кабинет или отдельную спальню уже для себя? «Вряд ли», — очень живо подумала я, вспомнив тёткин разговор с сиделкой, но ничего не сказала. За окном пролетали редкие указатели: сколько километров осталось до Саратова, сколько до Красного Кута, сколько до Энгельса… Отец уточнил: — А когда будет указатель на кладбище? — Здесь без указателя, — охотно сообщила тётка. — Мы едем на старое: там уже не хоронят… но отец давно ещё купил место, чтобы его положили вместе с матушкой. — На старом я ни разу не был, — растерялся отец. — Ничего, я подскажу, — беззаботно сказала тётка. — Он для нас всех купил там место. Для меня, для мамы. Для Лидочки. Для всех… Теперь там никого не хоронят — кроме тех, кто купил. Да… поверни вот здесь. Отец сделал, как она велела, и мы тронулись по изрытой ямами, перебитой колдобинами, неухоженной, какой-то даже заброшенной дороге, которую окружил частокол высоких старых деревьев. Зарядил мелкий моросящий дождь. Мама беспокойно нахмурилась. — Проедем? — спросила она с тревогой, когда мы подскочили на особенно крутом ухабе. Отец стиснул зубы. — А куда деваться, — мрачно сказал он. Тётка сидела с отрешённым видом, словно её это совсем не касалось. Под колёсами во все стороны брызгали лужи и капли чёрной грязи. Небо хмурилось и грозно ворочало тяжёлые тучи. Я сглотнула ком в горле: если мы так тяжело добираемся туда, то как поедем обратно, если начнётся сильный дождь? Схватившись за дверную ручку, я вжалась спиной в кресло, пока машина преодолевала одну земляную кручу за другой. В полнейшей тишине мы наконец выбрались оттуда на сравнительно ровную, пускай и очень старую дорогу, узкую и окружённую всё такими же деревьями: рослыми, со скрюченными корявыми ветками. Вдали показалась арка чёрных кованых ворот и высокий забор, отчасти обнесённый проржавленным частоколом, отчасти просто закрытый листовым железом. Уже на территории кладбища, за распахнутыми настежь воротами, мы заметили машину, на которой привезли гроб. — Только бы не пошёл сильный дождь, — нервно сказала тётка. — Земля размокнет, копать будет трудно. — А они не заранее роют могилу? — удивилась мама. — Кто их знает, — покачала та головой. — Может, только частично. Но денежки я им сейчас заплачу вперёд, чтобы дело было сделано, пока мы его отпеваем. Мы остановили машину возле грузовичка и вышли. Кладбище выглядело… обыкновенным. Я представляла себе что-то совершенно другое, а это была перемежённая неухоженными деревьями пустошь, вся поросшая диким разнотравьем, между которого виднелись кресты и надгробия, расположенные в беспорядке — и в беспорядочном же духе. Неподалёку от въезда кто-то отгрохал своему усопшему беломраморный склеп с памятником в полный рост: памятник изображал ангела, закрывшего лицо руками. По соседству с ним в землю был вкопан покосившийся и чёрный от гниения крест с медальоном, на котором давно уже стёрлась памятная фотография. Я бросила взгляд далеко за пределы чёрных вётел, прорежённых могилами, но из-за кустарников и крон не увидела, где заканчивается кладбище. В тёмный сырой день мне казалось, что ему нет конца и края. Мама коснулась моего плеча: — Соня! Пойдём, иначе вся вымокнешь. Кивнув, я побрела следом за ней в скромную часовню с некогда белыми, теперь уже облупившимся от старости стенами, пошедшими серыми трещинами, словно коростой. Отец остался позади, разговаривая о чём-то с грузчиками. Тётка шла с нами. — Он же был атеист при жизни, — говорила она матери. — Все они были раньше. В партии иначе никак. — Это ничего, — успокаивала та. — Всё равно, его нужно отпеть. Так положено. Только бы не медлили: вон какие висят тучи, дождь разыгра… Вдруг небо перерезала молния, выпотрошившая смурные облака наискосок, и я вздрогнула, когда вслед за ней гулко пророкотал гром. — Вот это да, — пробормотала мама. — Гроза в ноябре! Это что такое? — Не знаю, — отчего-то побледнела тётка и съёжилась. Молния хлёстко ударила снова, так низко и так близко, что я видела электрические прожилки в небе метрах в пятидесяти от себя. Казалось, мы были в самом центре бури. Поднялся нешуточный ветер, затрепетали древесные кроны, взметнулась палая листва, устилавшая ковром землю и могилы. Мы в спешке скрылись в часовне, спасаясь от внезапно пролившегося стеной дождя. Покойника занесли в открытом гробу, усеянном каплями воды, будто прозрачными стеклянными бусинами. Они дрожали на дешёвом алом бархате при каждом торопливом шаге мужчин, нёсших его, а затем, сверкая в темноте часовенки, падали и гасли, разбиваясь о деревянный пол. Я прижалась к стене, пропуская грузчиков с гробом, насквозь вымокших, и содрогнулась вместе с часовней, когда прогремел очередной раскат грома. — Надень платок, — прошептала мама и сунула его мне в руки. — Скорее. Накинув его и завязывая под подбородком, я зачарованно разглядывала убранство вокруг. В центр на специальные подпорки поставили гроб. Со стен глядело множество тёмных от времени и недостаточного света икон, и лики их казались суровыми и строгими, строже, чем в обычных церквях. Некоторые из них невозможно было разглядеть: такими старыми они были, так время выело краску с их поверхности. Близ каждой горело хотя бы по одной свече, но свет здесь странно преломлялся, не разгоняя тьму, а только обостряя её, сгущая вокруг нас. Я неосознанно прижалась к матери плечом, однако она каким-то образом вдруг отодвинулась от меня, и они с отцом, хотя и стояли в паре шагов, но были бесконечно далёкими, а потом от них остались одни только силуэты в темноте. Я застыла, поняв, что вижу только свечи и лики, а ещё — гроб, и больше никого и ничего. Меня охватил страх. Страх, похожий на тот, что я ощущала во сне — только этот существовал наяву. Тьма казалась раскалённой и жгла кожу своим прикосновением. Мне неосознанно захотелось приблизиться к свечам и попасть в слабый их свет, и я сделала навстречу им шаг, желая оказаться в поле их защиты, но вдруг меня схватили за плечо: это была тётка. Она притянула меня ближе к гробу. В темноте, в неясном, мерцающем свете её лицо было страшно искажено тенями… и походило на человекоподобную маску, только повторявшую женские черты. Пока я, обомлев, наблюдала эту странную метаморфозу, сделавшую её лицо жуткой восковой копией себя, она шикнула: — Стой спокойно, где стоишь. — Пустите, — прошептала я. — Пустите, или я закричу. — Кричи, — спокойно ответила она и усмехнулась. — Всё равно никто тебя не услышит. Все, кто здесь есть, сейчас тебе не помогут. Молния снаружи полоснула так ярко, что электрический свет от неё озарил людские силуэты внутри часовни через едва заметные бреши в дощатых стенах. Не понимая, что происходит, я увидела, что мать и отец стоят рядом, будто ничего не замечая, и глядят на гроб в странном оцепенении. Прогремел гром. — Что вы с ними сделали? Тётка улыбнулась. Мне показалось, что её губами улыбался мне кто-то другой. — Ничего. Не беспокойся: они просто ждут, когда здесь всё кончится. Для них это всё сон. Они проснутся и вспомнят то, что я скажу. А тебе лучше не сопротивляться, — мягко сказала она. — Они-то мне не нужны, и ты это знаешь. — А кто вам нужен? Я? — И ты мне не нужна, — скучающе продолжила она. — Только то, что ты забрала оттуда. Поджав губы, я покачала головой. — При мне этого нет. — Не беспокойся, — заботливо произнесла тётка, сжав пальцы на моём плече так, что от боли я тихо застонала. — Просто скажи, где ты это спрятала. Мы всё заберём сами и сделаем так, что он больше никогда тебя не побеспокоит. — Кто не побеспокоит? — прошелестела я, уже зная ответ. Из темноты часовни вдруг выступила рослая фигура, средоточие тьмы, от которой затрепетали свечи. Густой аромат сирени перебил запахи церковного фимиама и ладана. По загривку моему пробежала дрожь. Сирень только притворялась сиренью: за ней, как за покрывалом, было что-то другое… что-то страшное… тухлое… мёртвое… да, именно мёртвое… Внезапно из мрака, сгустившегося вокруг тётки, ей на плечи упали чьи-то большие ладони, и она вздрогнула и расширила глаза, в которых мелькнул страх. Самый настоящий страх, который я не могла бы ни с чем спутать. Длинные пальцы скрючились и стали похожи на когти огромной птицы: в тот же миг тот, кто вышел из глубины часовни, повернул к нам голову — громко щёлкнули его кости, и в темноте блеснули узкие кошачьи зрачки. Это была не обычная часовня. Это была не обычная молитва. И место, где мы оказались, не было безопасным. Но мою талию обвила рука, чьё прикосновение показалось таким знакомым, что на глаза навернулись слёзы. Тётка побледнела, лицо её исказила ярость. Глядя мне за спину, она прошелестела: — Ненавижу. Тот, кто стоял позади меня, прильнул к моей спине, и я чувствовала лопатками чужое тяжёлое тело. Я знала, кто это был. И не верила, что он опять пришёл ко мне на помощь. Но как?! — Мои родители, — прошептала я немеющими губами, не смея обернуться. Тогда же средоточие мрака, выступившее к гробу и обрётшее в тусклом свечном зареве облик священника — согбенного, высокого, худого, в чёрной рясе, но без креста на груди, только с золотой тусклой цепью, собранной в грубый узел — открыло рот, его чёрный провал, и издало свистящий грудной хрип. Оно вобрало в себя воздух, застыло, замерло. Замерло и всё кругом. Рука, державшая меня, стала напряжённой, как канат: я чувствовала вздувшиеся, нагнетённые силой мышцы, и от хватки этой мне стало больно. А потом… Потом оно исторгло сиплый вопль, и в тот же миг все свечи в часовне разом погасли.