Сноходец

— Так значит, она все знала! — воскликнул Миша. — Знала, но намерено не давала тебе лекарств!  — Лекарств, из-за которых я неминуемо оказалась бы в опасности?  Оба гневно смолкли: это была тишина осязаемая, сродни той, что бывает между непримиримыми врагами. Наконец, Миша покачал головой, зло простер руку к окну: — Не оказалась бы! Я думаю, что нет. Но они могли бы остановить все это, рано или поздно! — Не могли бы. Просто заперли бы это во мне, чтобы оградить себя от проблем – но как ты понял, они любили меня и так не поступили бы.  — И это было бы к лучшему! – проворчал он. – Теперь зато мы заперты здесь посреди этой чертовой пустыни… — Прерии, — поправила Соня. — Какая разница! — он с досадой поморщился и обвел взглядом комнату, за эти несколько часов ставшую ему ненавистной. — Как ты не понимаешь? У тебя был шанс стать нормальной! Был шанс, что это избудется, ну, может, когда-нибудь и пройдет, или с этим можно справиться – а может, ты научилась бы мириться с этим, как с обычными кошмарами. Может, со временем это и… — Не прошло же, и ты знаешь, что это бесполезно, — вдруг рассмеялась она. — Но как было жестоко с твоей стороны втайне опаивать меня сомептасомнидом. Миша, милый мой, я не ожидала от тебя этакой подлости.  Аарон Блу опустил взгляд, покачал головой. Карен с отвращением поглядела на Мишу, будто на какое-нибудь отвратительное насекомое. Он возмутился: — Ты и должна была принимать его. Его тебе выписали. Выписали знающие люди! Он… — Это длилось несколько лет кряду, разве не так, — перебила она, с холодной улыбкой глядя мужу в побледневшее, худощавое лицо. — Сперва я, подавленная потерей близких, решила делать это добровольно. Думала, смогу все позабыть. Как ты и говоришь, решила побыть нормальной, подавив в себе способности открывать двери в Красный Мир. Затем поняла, что так только погублю себя, ведь мама была права. Лечение не помогло мне, даже наоборот: ночами я, оцепенев от страха, была обездвижена в своей кровати, не могла даже пошевелить пальцем, но сила моя никуда не делась — она все еще во мне. Я это чувствую здесь, особенно сильно — на этой земле. Аарон Блу медленно кивнул. Затем попросил у внучки сигарету и зажигалку, неторопливо закурил. Дым завился лентой, затем его выдохнули несколькими кольцами.  — Я бросила принимать лекарства и ходить к этим шарлатанам, к этим… непонятно к кому, — Соню передернуло. Она вспомнила, как Шорох велел никогда, никогда не принимать эти красные капсулы. Вспомнила, как смотрела в лица своих докторов и видела их смятыми чьей-то грубой огромной рукой. Так она узнала, что они тоже служат тем, от кого она бежала столько лет. — Я стала лгать тебе, пропускала прием лекарств. Ты заподозрил неладное, однако спустя некоторое время мне стало легче. Порождения снов не перестали являться ко мне в реальности, но я хотя бы была больше не так чудовищно беспомощна перед ними. Во время ночных кошмаров я могла хотя бы контролировать происходящее, мечтая, что однажды смогу войти в Красный Мир как прежде, чтобы…  — Найти его, — заключил Аарон Блу и затянулся вновь. — Найти своего Хейоку. Но что-то тебе помешало.  — Да, — недобро сказала Соня. — И со временем я поняла, что именно….

***

Я росла в дружной любящей семье. Я росла среди людей, которым было не плевать друг на друга. Мы всегда были вместе и всегда друг друга поддерживали. Ссоры мы старались скорее погасить, ненависти не давали разрастаться: между нами не все и не всегда было гладко, ну да у кого бывает иначе, скажите мне? Я знала, какой должна быть семья, и знала, что без меня их мир будет не таким цельным, как и мой мир не будет цельным без них. Такие дела, знаете ли… В ту ночь, глядя на родителей, я чувствовала, как щемит сердце, ведь они, оказывается, давно уже все разгадали. В тот миг многое стало мне ясным. И почему они так ласково относились ко мне и не донимали с ненужным лечением, сознавая, что лечить меня не от чего —  не теряя, однако, надежды мне помочь; и почему никогда не попрекали этим; и отчего так чутко отнеслись к незнакомцу в доме, который по иронии показался им странно знакомым; и почему Ева, с которой мы в детстве были так дружны, вдруг в один миг словно охладела ко мне – я помню, как внезапно это случилось, как больно мы разошлись в какой-то точке нашего взросления, но когда? Когда перестали быть друзьями? Тот разговор все прояснил.  Если в жизни своей человек никогда не сталкивался с необъяснимыми явлениями, возможно, он скептически воспримет то, что я скажу, однако – в тот миг ничего сверхъестественного для меня не произошло. Будучи частью моей жизни так давно, сколько я себя помнила, Красный Мир был тяжким скрываемым бременем. Сперва я думала, что во мне есть психический изъян. Семья убедила меня в обратном. Меня не трогали с этим, не проводили воспитательных бесед, не говорили, что я в чем-то ущербна; дни складывались в месяцы, месяцы – в годы, и за годы эти я осознала как святую истину, что мир кошмаров так же реален, как этот, только доступ туда имеют не все, притом в обе стороны. И нам попасть туда сложно, и им, населяющим его тварям, так же трудно оказаться гостями нашего мира. Ева относилась более скептически к моему мнимому лечению. С друзьями своими меня не знакомила, старалась темы не касаться: теперь стало понятно, отчего, тем более, пережив той страшной ночью то, что пережила она.  Для меня кошмары стали обыденностью, а для нее – самым жутким потрясением, после которого она отчаянно цеплялась за все ясное, правильное, логичное, подтверждаемое, объяснимое.    – Что случилось сегодня? – тихо спросил меня отец. – Как вы оказались здесь, откуда явились? – Не думаю, что вам понравится это, – медленно ответила я, – но мы заметили, что нас преследуют.  – Давно ли?  – Давно. Еще у тетки на похоронах…  – Кто?  Я переглянулась с Шорохом, словно искала у него сил, чтобы быть смелее и признаться во всем. Рассказать всю правду близким людям бывает непросто, сами знаете. – Люди, которые так же, как я, блуждают во снах, но служат тому, кто миром снов этих управляет. Его называют Красным Человеком, а они… наверное, они давно уже одержимы тварями, которых ты видела тогда под саванами, мам.  – И что им от вас нужно? – нахмурилась она. – Чего они хотят? В глазах моих родителей, в любимых, блекнущих с возрастом, но умных, глубоко понимающих, я видела столько немой боли и отчаяния. Они не знали, чем мне помочь, но отчаянно хотели сделать это. Они были готовы, верно, на все ради меня и Евы, так сильно нас любили. Так сильно хотели нас сберечь.   – И моя двоюродная сестра тоже… — начал было папа, но запнулся и смолк, когда я кивнула.  — И ее дочь, — прошептала я. — Вся их семья.  В глубокой задумчивости, они подавленно молчали. Я робко спросила: — А Ева? Знает ли она, что я… — Нет, — возразила мама. — Ты же знаешь, какая она по характеру: всего боится, нервничает, дергается. Я не стала ее тревожить, тем более, ей после этого тоже спать было невыносимо — ну да здесь без мистики. Порой человек, насмотревшись в жизни всякого, так себя накрутит. Мне и самой было не по себе. Так что мы сводили ее к знакомому неврологу, выписали после той ночи успокоительные, немного поправили здоровье — и Ева думала, что это все ей привиделось.  — Пусть и дальше так думает, — хмуро сказал отец. — Правды она принять не захочет: слишком открещивается от того, что ее пугает.   – А кто не открестился бы? – слабо заступилась я за сестру. – Она была еще только ребенок, в конце концов.  – Но хотя бы все мы теперь понимаем, почему у нее такая безотчетная любовь к фактам, – подтрунила мама, и стало легче, и мы рассмеялись. Печально, устало, но все же.  – Согласно исследованиям ученых в Великобритании… – копируя Евину манеру говорить, пропела я. Но смешки быстро стихли: мы знали, в каком удручающем, странном положении находимся, нам было не до смеха.  – И что будет теперь? – медленно спросила мама, вдруг поглядев Шороху в тьму вместо лица, под капюшон. – Те, кто угрожает вам. Можно ли как-то отвадить их нашими силами? Он молча, степенно покачал головой. Я плечом ощутила, как тяжело поднялась и опустилась, словно при глубоком вздохе, его грудь, и сиплое, леденящее дыхание вырвалось из-под покрова.  – Только облик в них человеческий, а сами они уже не совсем люди, – прошелестел он, и шепот этот разнесся отовсюду, словно говорили сами стены. – Они подчиняются воле богов, некогда убивших меня, и те ни перед чем не остановятся, чтобы не допустить моего возвращения из небытия. – Что же тогда делать? Уехать отсюда? – отец нервно стиснул руки. – Спрятаться? – Они разыщут везде, бежать нельзя, – откликнулся Шорох. – Но выход есть. Я заберу с собою Соню, и вместе мы проведем ритуал, который необходим как последнее, что стоит на пути между мной и божественной силой, которую у меня отняли. Когда я завладею ей, обрету снова власть над Красным Миром – и никто больше не посмеет нам грозить. Никто больше… – он мягко сжал мое плечо, накрыв меня своей тенью.  Тогда я увидела на лицах моих родных столько эмоций. И страх, и недоверие, и отчаяние. Они не могли решиться, сумеют ли вверить меня – да и себя тоже, всю нашу семью – в руки потустороннего, непостижимого нам существа вне пределов человеческого понимания. Мама очень тихо спросила: – Тогда кто же ты сам такой?  – Бог, – просто, словно равнодушно откликнулся он.  – Я всегда полагала, Он всегда один. – Он един для всех, – поправил Шорох и смягчился. – Вакхан-Танка, мой отец, твой отец. Наш общий создатель. Одна сущность, сотворившая свет, тьму, добро, зло, воду, земную твердь, вдохнувший жизнь в каждое смертное и бессмертное создание.  Это, кажется, несколько прояснило что-то в ее уме, и она согласно кивнула. Надеяться ей было больше не на кого, так я полагаю, особенно вспоминая полное боли и страха дорогое мне лицо… Как сейчас вижу я ее глаза, ее волосы, теплые морщинки от улыбок, мягкие губы. Как сейчас вижу и хочу хотя бы раз коснуться ее, но понимаю, что это больше невозможно, и мне становится так больно, будто плоть мою кроят острыми ножами раз за разом.  Моя смелая маленькая мама была ниже меня ростом, нежнее меня, безобиднее. В ее легком теле, кажется, не было ни одной кости – от малейших прикосновений на ее коже появлялись синяки. У нее были хрупкие, как мы шутили, птичьи косточки; возьми ее руку – и подивишься ее невесомости. Но в этом слабом теле крылась впечатляющей силы душа человека, который ради своих детей вступил бы в самый неравный бой со всеми, кто посмел бы нам навредить. Отец был гораздо, гораздо сильнее и крепче нее физически, но не духовно, и не он, а она шагнула первой навстречу Шороху и безбоязненно коснулась его руки, лежавшей на моем плече.  И тогда я ощутила, как всем телом он вздрогнул.  – Делай что должен, – прошептала она, пытаясь всмотреться в тьму под его покровом, в узкие прорези алых глаз. – И будь что будет. Не дай в обиду нашу девочку. Не дай ей сгинуть. Мы позаботимся о себе, а ты позаботься о ней, и клянись – клянись, что не пожалеешь себя, лишь бы с ней ничего не случилось.  Имела ли какое-то значение для него эта клятва? Не знаю порядков у древних богов, но что-то блеснуло в его взгляде, что-то надломилось в нем, потому что он накрыл ее ладонь второю рукой и твердо шепнул в ответ: – Югата.   С этим словом что-то изменилось в самом воздухе вокруг нас. Напоенный озоном и грозами из далекого мира, который звал, влек, манил откуда-то издалека, тревожил ветром, бередил и беспокоил, вспыхнули алые глаза Шороха – и мне стало страшно, словно клятвой своей он незримо связал себя чем-то таким, что ему самому было преодолеть и сбросить с себя, подобно оковам, невозможно.  Я крепко обняла родителей. Знобкие ветра перебирали мои волосы, как пальцами покойников. То были ветра Красного Мира. Мама стиснула меня, отец навалился сверху на нас обеих – мы молча простояли так сколько-то времени, не упомнить уже, но мне показалось, одна секунда. Отняв меня от груди, мама светло улыбнулась, посмотрела в мое лицо.  – Идите тогда, – сказала она тихо и разжала руки.  Тогда на плечи мои опустились тяжелые ладони Шороха. Он долго, молчаливо глядел в лица моих родителей, затем привлек ближе к себе и сказал, не размыкая губ, сотнями чужих голосов, таких потусторонних, что я ощутила себя отчего-то страшно одинокой: – Только не оборачивайся. Я чувствовала взгляды на наших спинах: так неотрывно вслед тебе смотрят те, кто сильно любит, но, как Шорох и велел, ни разу не повернулась больше к родителям, не посмотрела на них. Жалею ли я о том сейчас? Жалею лишь, что не увидела их лиц и глаз тогда, но, ступая в гулкую, мрачную тень Красного Мира, я о том не думала. Мысли мои занимал только ритуал, к которому мы с Шорохом рука об руку шли. И назывался он…