Сноходец

Аарон Блу докурил свой табак. Затем, разогнав возле лица седой дым, внимательно посмотрел на Соню, произнесшую это слово.  Хашилкикта.  Он неторопливо поманил ее рукой, чтобы подошла ближе, а затем взялся за предплечье, чтобы она помогла ему встать. Соня подхватила старика под локоть, Карен заторопилась и взялась под другой.  – Ну, – рассмеялся он сухо. – Ну. Я не так немощен, как вы считаете. Засиделся просто малость. Нужно немного размять старые кости. Хашилкикта…  Миша не двинулся с места и недобро, долго вглядывался в морщинистое смуглое лицо Аарона Блу, по которому скользили медленные тени.  – Ты же знаешь, что это значит, – сказал Аарон Соне. Карен покосилась на чужестранку. Все, что хотела она спросить тогда – где же Соня солгала? Когда говорила, что выучила их язык… или когда поняла, что знала его всегда? А как она его узнала? В их старинных легендах боги могли внушить своим присутствием знание любых речей, звериных или человеческих, любому существу на земле: неужели в ее долгом рассказе, таком подробном, жутком и печальном, действительно спутником ее был бог?  – Пробуждение после долгого кошмара, – ответила Соня. – Знаю.  Аарон Блу одобрительно кивнул и потянулся вправо-влево, затем забавно покряхтел – и подержался за поясницу. Что-то щелкнуло в его немощном теле, и все в комнате забавно вздрогнули от этого щелчка.  – Старость, чтоб ее, – с чувством вздохнул он, а затем виновато улыбнулся. – Я уже не так бодр и быстр, как раньше. Руки мои чуют хуже, ноги едва держат, глаза видят не столь зорко. Но чтобы увидеть правду, не обязательно быть зрячим. Пришло время, Иштима, пришедшая из-за большой воды. – Но я еще не все рассказала, как вы просили, – возразила она.  Аарон Блу лишь отмахнулся: – Твой рассказ никуда не денется. Взгляни наружу: видишь, какой нынче час? Самый темный, самый страшный час, какой бывает только перед рассветом. Уж скоро рассветет. Возьми меня за руку, давай-ка выйдем отсюда. Подышим воздухом немного. Пора нам туда, куда ты так давно хотела попасть.  Карен встрепенулась, Миша тоже вскочил. На лице Аарона Блу было написано самое настоящее довольство и покой, когда оба запричитали, зачастили, окружили его: – Это же самоубийство! – Дедушка, опомнись… – Эти существа, вон они, стоят у окон! – Кокипха ведь окружили дом!  – Вы можете идти куда хотите, хоть к черту, но моя жена…  Однако Аарон грянул: хватит! – и оба замолчали. Он медленно вздохнул, оправил рубашку у себя на груди и гораздо тише сказал: – Там, Иштима, в прерии, я еще днем сложил костер. Нам надобно его разжечь, чтобы здешняя земля, пыль и прах ее смешались с пеплом. Когда повалит в небо черный дым, когда прогорят первые сухие ветки, когда в огне этом ты сожжешь свое перо, носимое так долго – кто знает; может быть, ты получишь то, что ищешь здесь.  Волнуясь, Карен ухватила дедушку за руку, потянула на себя, чтобы он взглянул на нее. Однако, посмотрев в его тусклые прежде, как монеты на лице покойника, глаза, она теперь отшатнулась, не узнав его взгляда: блестящего, яркого, молодого.  – Но кокипха поджидают нас там, – только и смогла вымолвить она.  Тихо рассмеявшись в ответ, Аарон Блу ласково потрепал ее по предплечью и беспечно побрел к двери. И только тогда и она, и Миша подумали вдруг, как же на самом деле ужасающе стар он был. – Не сделают они ничего своей хозяйке, – проворчал Аарон себе под нос у самой двери, и только Соня смогла его услышать. – Как не сделали за все эти годы, покуда она была здесь одна, без Хейоки. Так случается. Не часто, конечно… Но если только не вовремя прервать ритуал.  Застыв у порога, Соня не решалась толкнуть дверь и выйти навстречу своим кошмарам, преследовавшим ее столько лет, целую жизнь. А что, если Аарон Блу ошибается? Что, если их всех растерзают кокипха? Что, если ничего не выйдет, и она приехала сюда зря? Он внимательно глядел на нее. Он ждал, что она скажет и сделает.  – Даже если зря, – шепнула она самой себе, однако Аарон с пониманием усмехнулся. – И даже если все напрасно и будет кончено. Я сделаю это, потому что не могу иначе. Просто не могу оставить его там.  – И это правильно, Иштима. И это верно. Она положила ладонь на деревянную дверь. Хотя та была заперта, отчего-то у Сони не было ни единого сомнения в том, что она откроется, стоит этого захотеть. За спинами девушки и старика замерли еще двое: на лицах их были испуг и странное, томительное ожидание, будто они боялись того, что грядет, и нестерпимо желали, чтобы все уже наконец кончилось. Соня надавила на дверь. В воздухе разлился запах грозы и мокрой земли. Послышался скрип. – Не надо! Соня, постой! – вдруг страшно испугавшись, вскричал Миша, однако было уже поздно.  Жена его толкнула дверь, и та медленно отворилась. И мгла покрыла дом изнутри, сделав каждый предмет в нем неосязаемым и чуждым, и каждый предмет в нем – неясным и странно живым. Роняя по черным стенам черные тени, все вещи, вся мебель, сами стены, сам дом глядел на людей в себе, как на мух, запутавшихся в липкой паутине, и со скрипами и шелестами, шорохами и вздохами до слуха человеческого донеслись едва заметные шепотки. А мир снаружи облился алой краской, и в багровом небе повисла бледно-красная луна. Только кокипха в грязно-белых саванах стояли вдоль дороги по обе стороны, словно ждали только ее одну – девушку, застывшую перед ними. Она не могла шагнуть туда и даже задержала дыхание, как пловец перед прыжком в воду. Руки ее заледенели, задрожали, тело сковало оцепенение. Аарон Блу нашел ее ладонь и сжал ее тонкие пальцы своими, крючковатыми.  – Ну, – шепнул он. – Смелее. Он ждет столько лет.  Как будто эти простые слова придали ей сил. Сделав судорожный глоток, она втолкнула воздуха в легкие и ступила на пыльную землю, такую же багровую, как мир вокруг. Чуждый всем, но такой родной и близкий для нее, он пугал ее – он манил ее. Спустя столько лет она, оказавшись здесь, не могла никак поверить, что сделала это согласно собственной воле, и в глазах зажгло, запекло горячими, пролившимися на щеки слезами.  – Это еще не вотчина Хейоки, – словно поняв причину ее слез, сообщил Аарон Блу. – Чтобы попасть к нему, нужно провести ритуал до конца. Я все заготовил. Пойдем. Пойдем.  Карен без колебаний, без лишних слов последовала за дедушкой, хотя боялась идти туда – но страх остаться без него, страх не поспеть ему на помощь в нужный час был сильнее. Она была его семьей, а он – ее, и раз он решил помочь этой девушке, так тому и быть. Миша же засомневался. – Ты не можешь уйти туда! Там опасно! – воззвал он, но Аарон Блу легко подметил на языке, которого Миша не знал: – Помнишь, что нельзя делать с тех пор, как начинается Хашилкикта?  Соня знала ответ и без запинки произнесла: – Нельзя оборачиваться. Аарон Блу улыбнулся, кивнул. Он знал простую истину, вечную, как мир. Тот, кому ты дорог, на пути к нужным переменам тебя не остановит. Тот, кому ты дорог, присоединится к любым твоим тяжбам, и даже если путь будет непрост, а итог предначертан заранее, он этот путь пройдет стопа в стопу с тобой.  Кокипха точно выросли и стали выше и страшнее, так подумала Соня, когда поглядела на них, задрав подбородок. Они высились огромными столпами, недвижимыми и образующими ужасающий живой коридор к тому, чего прежде ни Соня, ни Миша отчего-то не замечали: большому костру, сложенному прямо в прерии.  – Здесь тридцать один шаг, – произнес Аарон Блу. – Давайте сделаем их со спокойствием в душе.  Он чувствовал, как внучка боязливо цепляется за его рубашку на спине, и улыбнулся. Покой ему дарило присутствие человека, который сам своей силы не понимал – и сдерживал в себе, сковывал, прятал, как увечье, не ведая что с ней делать. Мишин взгляд жег Соне спину. Муж все звал ее, все кричал ей. Ох, как же хотелось Соне, как и в тот день много лет назад, обернуться и позвать его с собой, чтобы он не остался, подобно ее родителям, во тьме и неизвестности; как хотелось всех и каждого, кто был рядом с ней, неважно, кто он, важен ей или нет, укрыть, словно щитом, своей силой, своей заботой. Она была страшно одинока долгие годы и знала, что укрыть их  невозможно, как невозможно заставить полюбить себя, понять себя, принять себя. Он мог пойти с ней сам, – сказал равнодушный внутренний голос, и Соня подивилась тому, как спокоен он был. И тому, как приняла его: со смирением, ведь он сказал правду.  И хотя она знала каждую минуту своей жизни, что человека этого по-настоящему никогда не любила, и что оставила его по-настоящему позади, как оставляла всех – всех, чтобы только стремиться к тому, кто был ей действительно бесконечно дорог, и кого она так страшно подвела – но помнила и о хорошем тоже, и о том, как жутко оставаться одному во тьме, среди живой материи живого же Красного Мира.  – А что было тогда? – вдруг спросил ее Аарон Блу. – Как прервался ваш ритуал?  Соня посмотрела на костер. Он близился так медленно, словно до него был не тридцать один шаг вовсе, как обещал старик-индеец. И, сглотнув подкатившие слезы, не зная, успеет ли закончить рассказ, заговорила.

***

Там было темно, и мрак был повсюду. Мрак тот имел цвет и вкус, и был он цвета черной крови, и багровые отблески роняли кругом длинные человеческие тени. Шорох обнял меня за плечо, когда завел глубоко в недра Красного Мира сквозь отверстые створы старого шкафа в комнате, и я услышала, как далеко за спиной с глухим грохотом они затворились за нами.  И воцарилась тишина.  Тогда я поняла и смысл немоты его. Зачем ему, безмолвному, тихому хищнику, речь в этом ужасающем мире, где все – и земля под ногами, и стены, и вещи, и тени, и все, чем бы он ни был населен, что бы ни впитал с отражением моего мира – было живым и голодным? Я не промолвила ни слова, ни слова не сказал и Шорох, и когда мы пошли дальше, наши шаги были не слышны, и он льнул ко мне так близко, чтобы тени кокипха, рыскавшие кругом, не могли заметить тени меня самой – и таким образом найти.  Пространство казалось черным и пустым, но я чувствовала каждым волоском, каждым сантиметром кожи, что это ложь: глазам своих не стоило доверять, если только они не столь же зоркие, как у Шороха. Он влек меня все глубже в Красный Мир. Мы вязли в нем, и он нас отпускать не хотел.  Мы шли и шли, и нашего слуха коснулись далекие тихие рыдания. Они отдавались гулким эхом от незримых стен, от громады свода того места, где мы находились, и я, услышав его раскаты, поняла вдруг, что мы находимся в нечто настолько гигантском, что любое здание, возведенное человеком, даже самое большое, покажется смехотворно крошечным по сравнению с этим местом.   Рыдания усилились, эхо него пожирало любые другие звуки. От него мучительно заболела голова. Виски мои будто пронзило тысячью игл; я приложила ко лбу ладонь и устало приникла к Шорохову плечу. Идти мне стало тяжко.  Он лишь взглянул на меня – и подхватил под бедра, легко поднял на руки. Рыдания казались теперь смехом, злобным и мерзким. Смех, впитавший в себя тысячи звуков, издаваемых людьми, некогда бывавшими здесь как в собственных кошмарах, казался песьим лаем, птичьи граем, криком сотен младенцев, воплем тысяч искалеченных болью несчастных. Зажав уши, я лишь приникла к широкой смуглой груди своего возлюбленного, и свет его алых глаз, ворочавшихся среди его тела, мягко успокаивал меня.  Наконец, смех и плач стихли, будто кто-то незримый приказал им сделать это. Судорожно вдохнув горького здешнего воздуха, я взглянула вперед – и увидела ворочавшиеся справа и слева огромные фигуры, незримые в темноте, но ощутимые по движениям своих колоссальных, невообразимо гигантских тел. В них было не меньше трех или пяти метров роста; огромные, накрытые рваными саванами, они впитали в себя всю мглу Красного Мира, став ею – и наблюдали за нами, не решаясь подойти, хотя было их так много, что казалось, вся громада Красного Мира была заполнена только ими. Может быть, они чуяли в Шорохе его неодолимую для них силу? Может, ощущали, что в нем теперь была искра божественного творения, которую он собрал по крупицам собственных останков с моей помощью? Не знаю, хватило ли ему крупицы меня самой вместо собственных волос, но, возможно, да – и в тот миг я вспомнила, что в кармане моем еще были волосы Иктинике. Захотелось брезгливо выбросить их, избавиться, никогда больше не касаясь, но слова Шороха о том, что мир мой прежним не станет, не дали мне этого сделать.  “А вдруг пригодится” – подумалось мне тогда, и я притихла на его руках. Ох, Аарон, сколько лет кряду я кляну себя за то змеей, пригретой на груди? Но могла ли я что-либо изменить тогда? Стала бы? Почем знать. Кокипха расступались перед нами, точно море, и я чувствовала их недобрые взгляды на себе. Немой мой Шорох шел, точно не замечая них, и огромные фигуры, ускользая в стороны, наконец открыли нашим взорам что-то сложенное вдали, небольшое и похожее на курган.  То был костер, собранный на возвышенности, куда Шорох легко взошел, по-прежнему крепко держа меня на руках. Там он поставил меня на черную землю, рассыпавшуюся под ногами, будто шелковистый мелкий песок, и я осмелилась спросить: – Что нам делать теперь, Шорох?  Мой голос так долго разнесся под здешними сводами, что я тут же сжалась, прильнув к нему, к его расставленным как для объятий рукам. Посмеиваясь, он лишь коснулся моей макушки большой своей ладонью и, подойдя к костру, вынул из кобуры свой кольт.  Он прицелился и нажал на курок. Как всегда, оружие его не издало ни звука, но будто молнией пальнуло из дула – и костер зажегся серебряными языками пламени. Такого я никогда до и никогда после не видела.  Тени он ронял длинные и будто живые, и они медленно танцевали, извивались под нашими ногами. Шорох ждал, когда костер разгорится, а после поднял одну из веток, не боясь обжечься: дым от нее скользил серебряными лентами в непроглядную багрово-черную высоту.  – Хашилкикта, – донесся отовсюду шепот, и я вздрогнула, заозиралась. – Хашилкикта. Хашилкикта.  Пробуждение от кошмаров, новый вздох восставшего после смерти, жизнь после самого страшного, самого черного, напоенного дурными предзнаменованиями сна. Короткий, похожий на погребальный поцелуй – прикосновение к самому сердцу, к человеческой слабой душе, заключенной в не менее слабом теле. Хашилкикта: седой дым, проникающий словно чужой дух сквозь поры на коже, через ноздри, глаза, уши, рот.  Шорох повеял горящей ветвью, окутанной серебряным пламенем, и дым от нее завился лентами близ меня. Он окуривал меня, веял холодом – и я смутилась, ведь огонь должен быть горячим, в моем мире так. Затем он ласково провел ветвью той, тонкой и пылающей, вдоль моего бедра.  От неожиданности я вздрогнула и отступила назад, едва не упав с кургана, однако Шорох удержал меня за плечо и обошел со спины. Огонь не жегся: он был прохладен и дарил странную негу, как от прикосновения любимого. Я протянула руку, коснулась ветки: пламень как живой заскользил между пальцев яркими серебряными прядями.    Но глазам было больно на него смотреть. В них вскипали слезы, и, заслоняя лицо, я почти не видела Шороха, когда он провел горящей веткой от моей макушки до пят.  Страшно ли мне было? Господь, не передать, Аарон, как сильно, но я верила ему! Я верила моему Хейоке. Зажмурившись, я ждала, когда огонь пройдет сквозь меня, как тихий вздох, а потом ветвь заносили снова – и вот, окуренная белым пламенем, я вдруг почувствовала себя заново рожденной. Хейока опустил ее в костер, взял меня за руку, другой рукою обнял за талию. Стояла тишина такая гулкая, что она сама уже была звуком – противоестественная, страшная тишина, в которой гасли все звуки. И в ней, будто целый мир онемел, все началось.  Мы медленно закружились, обнявшись друг с другом: не знаю, откуда мне было ведомо, что делать – но знание само собой полнило меня, будто вел чей-то голос, шепчущий прямо в голову. Рукой я обняла широкую талию своего Хейоки, лоб опустила ему на грудь и почувствовала, как он свой склонил мне на макушку. Для того, верно, пришлось хорошенько ему наклониться. Он кружил меня, иногда меняя руки, и только ветер, доносящий горькие запахи Красного Мира, был нашей музыкой. А потом послышалось в нем что-то другое.  – Напога, – услышала я шепот из ниоткуда и отовсюду. – Напога, Хейока! Восстань, восстань!  Костер, палимый на кургане, брызнул серебряными искрами. Свет от него разнесся далеко вокруг – и я оцепенела, увидев вокруг нас море кокипха. Их было так много, что я не видела ни клочка земли под ними, ни просвета, одни только из безликие силуэты, силуэты чужих и собственных кошмаров.  – Напога! Вдали заворочался тяжелый рокот грома. Сотни голосов шептали – восстань, и Шорох стиснул руку на моем бедре, прильнув ко мне ближе. Что-то сейчас должно было случиться, так я чувствовала. Чего-то он ждал.  – Напога! Зловеще прогремел гром. Высоту стегнуло молнией, и в безмолвной вспышке этой, отняв лицо от груди любимого, я посмотрела вверх и оцепенела.  Мрак рассеялся, холодный свет озарил колоссальную фигуру существа, замершего над нами в ожидании, когда мы его узрим.  И я увидела, что высотой той и куполом был силуэт покрытого алыми тканями Красного Человека.

***

– Вот и костер, – сказал Аарон Блу, подведя к нему Соню и склонившись над ним. – Не останавливайся и не гляди назад, что же ты замолчала? Рассказ твой слушать очень интересно.  Сглотнув, Соня переборола желание посмотреть назад. Она чувствовала, как их обступают страшные кокипха. Как приближаются к ним, сужая кольцо возле костра. Все как тогда, близ кургана, только тогда с ней рядом был Шорох, и она никого не боялась так сильно – а теперь…  – Дедушка, – прошептала Карен, окинув беспомощным взором кокипха, нависших над ними. – Разожги огонь. Пожалуйста.  С кряхтением, старик припал на колено и взялся со знанием дела возиться с поленьями и сухими ветками. Он знал, что пламя нужно не просто разжечь: его нужно подпитать. Все в этом мире голодно, даже огонь. Аарон Блу понимал, чем кончится история Иштимы.  Любая из них кончалась тем, что голод требовалось утолить. 

***

Я не дрогнула, оказавшись лицом к лицу с самым пугающим моим кошмаром. Не в тот раз. Страх мой оказался так силен, на самом деле, что показалось, будто дух мой отлетел от тела – и стало ему отныне безразлично, что случится дальше. Никогда еще я не испытывала такого оцепенения, которое свойственно только людям загнанным в ловушку и отчаявшимся – и лишь крепче стиснула руку на рваной накидке Шороха.  Он поглядел на меня, отстранившись, и вдруг отовсюду ясно раздался его голос: – Вот он, миг тот, Соня. Покуда Хашилкикта действует, нам не причинят вреда. Но выбор, чем это кончится, отныне только за нами. Столетия назад боги отняли меня у меня самого. Огромная красная тень стала править в моем же мире. Пришло время все вернуть. Во мне еще есть изъян, который мешает получить свои силы обратно… В наших с тобой силах исправить это.  День за днем пролетали перед моими глазами. Ночь за ночью вставали перед внутренним взором, как если бы я пережила их только что – и в каждом воспоминании Шорох был рядом, всюду он меня спасал. Однако я вспоминала и другое. Его пренебрежительные, печальные или полные холодного гнева слова о людях. То, каким безжалостным порой он мог быть. Даже если то было во благо мне – оно не было во благо вообще. Как ни крути, а Хейока добрым богом не был, и то я знала всегда, всегда.  Иктинике говорила, что мой мир обернется подобием Красного, когда Хейока вернет свои силы. А что же тогда? Неужели реальность обернется вечным кошмарным сновидением, где будет править только одна сила – одинокая, жестокая сила, вместо Красного Человека – Многоглазый Бог? Будет ли он помнить и любить меня?  Будет ли он прежним, не изменится ли? Перемены. Я боялась этих перемен.  – Что будет, – медленно начала я, поглядев под его капюшон и не увидев, как обычно, ничего кроме улыбки и глаз. Взгляд был холоден, улыбка казалась оскалом. – Что будет с нашим миром, когда ты обретешь свои силы, повторяю я свой вопрос, техила?  Он чуть склонил голову к плечу, набок, высокий черный нечеловек с армией кокипха за плечами. Молния стегнула небо снова, озарив страшный силуэт Красного Человека, растопырившего пальцы, расставившего ладони над нами так, словно желал нас схватить, но замер на половине движения. И тогда я вдруг подумала: вот он, настоящий облик Шороха.  Страшный бог страшного, погибельного нашему мира.  – Когда-нибудь лгал я тебе, митхава? – спросил Шорох, и я покачала головой. – Тогда отвечу и сейчас, не солгав: то, что должно быть моим, моим по праву будет.  От слов этих тело мое охватил трепет.  – А что будет со мной?  Он сделал шаг ко мне, и я слабо отступила назад, едва не оступившись на кургане. На этот раз Шорох меня не придержал. Только лишь протянул мне ладонь. – Что должно стать с моей нареченной, митхава. Ты будешь навсегда со мной.  – Но моя жизнь?  Молния стегнула небо вновь. Костер за спиной Хейоки заволновался, и сам Хейока стал взволнован тоже, как то пламя. Он едва заметно дернул головой, будто крупный хищник, недовольный, что добыча отбрыкивается, тянет время.  – Моя семья? Мои планы? Мои мечты? Мои надежды? Все, все это?  – С того мига, – ответил он, и мое сердце разорвалось, едва он это произнес, – как ты повстречала меня, а я тебя, и как любовь связала нас, сшила в двуединое чудище о двух спинах, ты сама знаешь, что нет ничего в твоем будущем, кроме меня, митхава. И в моем – ничего, кроме тебя.  Огромный страх, ужасающая боль разнеслись по моей крови, как зараза, отравляя каждую клеточку меня, каждую мою мысль. Мои руки похолодели. С запинкой, я промолвила: – Но если ты вмешаешься в наш мир, он перестанет быть безопасным для людей. А моя семья? Мои друзья… Все люди?  Он заставлял меня выбирать. Выбирать себя – или мир, в котором я родилась и выросла. Он протянул руку ближе, мягче – и сказал так ласково, что разорванное сердце еще и закровоточило:  – Спроси у меня, кого я должен был бы выбрать – тебя или весь этот мир, и я выбрал бы тебя, Иштима. Но только так мы сможем быть вместе. Только так.  По лицу моему побежали слезы. Я помнила вспышки света, вспышки молний – и его руку, и темное лицо, которое все чаще озаряли электрические белые тени. Я, кажется, могла бы разглядеть его, будь оно на виду еще немного… Но оно каждый раз скрывалось в пляске мрака под его покровом.  Сколько лет он оберегал меня, был моим защитником, сколько раз?  – Югата, Иштима, – произнес он. – Я клялся твоей семье, что спасу тебя и не трону. Я клялся жизнью бога: это нерушимо. Ты никогда не пострадаешь. Ты моя жертва. Моя священная пища. Моя любовь. Часть моей силы. Часть меня самого теперь. Что бы ни было, мы должны быть вместе – югата!  Дрожащую руку я вложила в его ладонь, и он притянул меня ближе. Я обняла его за шею, обняла за плечи, встала на мысочки, чтобы быть ближе: он прильнул в ответ, пока меня колотила дрожь. Надежный, несокрушимый, добрый мой Шорох, который желал вернуть себе силы – и разрушить мой мир.  – Все, что мне нужно теперь – снова частица тебя, – прошептал он ветрами и песком, треском костра и шелестом пламени. – Частица, самая маленькая, которую я поглочу – и Хашилкикта состоится. Навсегда кончится для нас этот кошмар. Я получу только законную свою силу, и как прежде, согласно воле своей ею распоряжусь.  Не помня себя, не приняв решения, успокоившего бы мое бедное сердце, я лишь кивнула, а затем незаметно скользнула рукой в карман джинсов. Пальцы нащупали прядь, я достала ее и сжала в кулаке. Вот был миг решающий, когда я должна была понять, как поступить дальше – но на меня возложили слишком большую задачу.  Затем вспомнила я слова Иктинике, что Шороху она не навредит, только лишь останется он со мной навеки, и, скрепя сердце, решила: будь что будет. Может, он не простит меня никогда за это, может, это и правда предательство – но обращать свой мир в Красный я не желала.  – Возьми это, – сказала я тихо, вложив в его ладонь прядь, однако он отник от меня и покачал головой.  Мне почудилось, он понял все, распознал мою ложь…. Но вместо того наполнил меня его ответ, пронзивший хуже лезвия: – Я приму это из твоей руки.    Тогда я вложила в его зубастую пасть черную прядь, тогда я прижалась к его груди, тогда молча дрогнула, потому что дело было сделано. Я почувствовала: он проглотил то, что мне дала Иктинике – и, постояв немного вместе, отстранился.  – Пойдем, – прошептал он и с надеждой взглянул на костер. – Теперь пришло наше время, Иштима.  Я робко льнула к нему, боясь сгореть в серебряном огне, ведь все же пламенем оно было – горели же ветки и бревна! – но Шорох бесстрашно вошел туда первым и притянул меня ближе. Холодное пламя опалило нас обоих, вылизывая кожу и волосы, точно ледяные потоки ветра. Послышались далекие голоса: не слышала я их слов, но слышала, как поют они что-то – поют о тех временах, когда люди боялись кошмаров, когда плели ловцы снов, паутинные сети, когда мир был велик и молод и когда жили в нем боги.  А потом Шороха вдруг пронзило острой болью, и он с безмолвным стоном упал на колени. Дрогнув, уперся ладонями в уголь, рассыпавшийся под весом его тела в пепел; нас заволокло черным дымом, и огонь потемнел.  Сквозь мглу и мрак мы словно падали куда-то, проваливались, как в небытие, и пламень жег теперь, причиняя нестерпимую боль. И после – мрак, удар, затем ослепительный свет, надвигающийся, как фара огромного поезда, готового смять и погрести под собой навеки. Какой-то шум хлынул на меня отовсюду. Был рев и стон металла, и скрежет, и отчаянный визг стали.  Я взглянула перед собой, заслонившись ладонью, и оцепенела. Среди одинокой заснеженной дороги мы стояли совсем одни, только машины мчались нам навстречу по обе стороны, и Шорох застыл передо мной. Мгновения растянулись, стали долгими и липкими, как паучья сеть. В горле замерло дыхание. Я жалко глотнула ледяного воздуха, когда Шорох выпростал руку – и машину, надвигавшуюся прямо на нас с большой скоростью, вдруг смело в сторону, на обочину, так легко, будто это ребенок столкнул одним небрежным движением свою игрушку. Она кувыркнулась, отлетела к обочине и, пробив ограждение, упала в кювет.   Слепящий свет погас. Цепляясь за плечо Шороха, я едва стояла на ногах, не сообразив так сразу, что он спас меня – но затем взглянула вбок…  Думаю, вы понимаете – понимаете все вы – что это была за машина. Думаю также, как злорадны боги, играющие с человеческими жизнями, и как бесполезно бороться с ними и сопротивляться им. Все мы не более чем фигуры во время их хитроумного гамбита; к нам они питают не больше сострадания, чем к мошкам, прихлопнутым огромной безразличной рукой.  Конечно, то была ночь, трасса, снегопад – и машина моих родителей, которых один бог, только что получивший свои силы, так небрежно смахнул, вмиг оборвав две их жизни против моей одной.