Свобода.

      В старом, запылённом трейлере, что был покрыт ржавчиной, а внутри пахло так, словно пришли кошки, сделали свои дела и ушли, — Себастьян искренне надеялся, что это были кошки — не было никого, кроме них. Конечно, если не брать в расчёт мать Чеса, что так любезно запустила в собственного сына пустой бутылкой из-под дешёвого пива, купленного в ближайшем ларьке.       Ранее зажатый Глэм впервые чувствовал себя расслабленно, независимым от тирана отца, что не упускал возможности лишний раз показать собственному сыну кому следует потакать. — Ты хоть играть- то умеешь, а? — голос парня был едва слышен сквозь громко играющую весёлую песню из какой-то передачи, а Глэму пришлось напрячься, дабы уловить суть вопроса. Уже было хотел возмутиться: он, Себастьян, играющий на скрипке с детства, не смог бы справиться с простой гитарой?       Мажор оборвал себя вовремя: гитара от скрипки отличалась, может и незначительно, но в своей уверенности заставила сомневаться. Возможно, впервые в жизни. — Я не уверен, — отвечает, вяло протягивая гласные буквы.       А Чес только протянул своему другу помятые листы с аккордами и попросил сыграть. Струны казались грубее, а он сам путался между первой и третьей. Причиной такой невнимательности служила либо греющая душу атмосфера, что приносила только спокойствие и комфорт, либо больной рассудок и некая степень сумасшествия.       Гитарист неодобрительно кивнул, но тут же улыбнулся, как только заметил на себе растерянный взгляд своего друга. — Нет-нет-нет, чувак, — Чес смеётся беззаботно. Так, будто это не в него несколько минут назад прилетела пустая бутылка из-под пива, так, словно это не его мать сидела в кресле перед телевизором и не покрывала его матами.       Струны парень перебирал аккуратно, боясь либо их порвать, либо показать себя в худшем свете. Хотя, о последнем Чес думал точно в последнюю очередь, особенно, когда перед ним сидел Себастьян — весь такой из себя правильный, ухоженный, в белой рубашке. А светлые волосы были растрёпаны до такой степени, что он невольно напомнил гитаристу солнце. Под лунным светом лицо Глэма казалось неестественно бледным и красивым.       Пока Себастьян смотрел на руки своего друга и наблюдал за его игрой, запоминая каждое движение пальцев, каждый аккорд, Чес оторваться не мог от физиономии аристократа.       Внезапное чувство нежности к существу, сидящему на старой кровати, — Чес не отрицал факта наличия клопов — заполнило юнца. — Ты чего так смотришь? — вдруг спросил Глэм, вырывая собеседника из пучины раздумий. — Бля, — громко выдохнул Чес, кладя гитару на пол. — ты такой красивый.       От Глэма пахло дорогим парфюмом, нежностью и некой невинностью. А сам Чес, пропахший дешёвым дезодорантом, пивом и сигаретами, а ещё, как показалось Себастьяну, теплом, кажется, совсем не подходил ему. — Ты мне тоже кажешься красивым. — Глэм, решивший, что терять больше нечего, решил вступить катализатором логичного завершения этого вечера. Рано или поздно его небольшой секрет должны раскрыть, как бы он всё не продумал.       Губы Чеснока на его, Себастьяна, устах ощущались невероятно приятно, а новые, неизведанные эмоции будоражили в парне такие чувства, о которых он раньше даже и понятия не имел. Чес, по сравнению со скрипачом, казался мастером своего дела: целовал он мокро, умело, отдаваясь партнёру целиком. Глэму оставалось только неумело подстраиваться под шатена. А он даже не целовался никогда.       Гитарист глухо хихикнул, как только отстранился. — Тебе ещё учиться и учиться.       Глэм тихого смешка сдержать не смог. Кажется, впервые он почувствовал себя счастливым и в какой-то мере свободным, независимым. Здесь, в трейлере, где не работало отопление, а лампа мигала так, словно они были в фильме ужасов из девяностых, Себастьян забыл о больном запястье и Бахе.