Свобода.

      Решение было до такой степени спонтанным и необдуманным, что на Чеса это не было похоже вовсе. Вообще, рассудительностью и умом он и не блистал, но сегодняшний поступок удивил не только самого Чеса, но и Себастьяна.       Неожиданно возникшее желание повидаться с приятелем накрыло гитариста с головой и он, не особо задумываясь, накинул свою зелёную кожанку и, весь продрогший, добрался до дома Глэма. Подобрать камень и кинуть его в окно так, что оно чуть не разбиралось в дребезги, а главное — перепугать до смерти бедного Себастьяна, что наконец уснул после нескольких бессонных ночей, полных самокопания и боли, режущей грудь. — Ты?! — Воскликнул скрипач, вскидывая руку и указывая пальцем на своего друга. — Что ты здесь, блять, делаешь?!       Глэм, никогда не использовавший в своей речи нецензурных слов, сдержаться не смог. Конечно, святым он не был, потому в порывах мог выдать пару ругательств, за которые ему было безумно стыдно, а после знакомства с Чесом понял, что это вполне естественно. — Да так, — Чес мнется, в нем чувствуется жуткая неуверенность, кажется, что осознание к нему наконец приходит, но отступать уже слишком поздно. — поговорить.       Последнее слово звучит как-то жалобно, от него веет апатией и безысходностью, хоть юноши и находились на приличном расстоянии между друг другом, но нотки какой-то чертовщины, исходящей от гитариста, было тяжело не учуять. Она впилась в недра сознания своими острыми когтями, металась, сеяла панику и разрушала, а потом вдруг успокоилась.       Швагенвагенс прекрасно знал о последствиях своего не менее необдуманного поступка, когда старался незаметно выйти из дома, избегая каждую скрипящую лесенку и половицу, открывая безумно шумную дверь.       Гитарист выглядит безумно счастливым и довольным собой. Ему удалось спровоцировать излишне правильного приятеля на кое-что более рискованное, чем прогулку в парке, откуда открывался великолепный вид на город, который Себастьян все пытался построить, подбирая с улицы разные детальки, будь то лампочка или что-то в этом духе, чтобы закончить макет.       Это кое-что было первым ночным и душевным разговором, первым откровением, будоражащим скрытые и самые потаённые чувства, о которых молчали оба с первой встречи.       Глэм выходит босым. Грубый асфальт режет и колет нежную кожу ступней, ночь обжигает холодом, а легкий порыв ветра заставляет подол ночнушки развиваться, обволакивая тело ледяными оковами. — О чем? — с ходу спрашивает скрипач, вальяжно складывая руки на груди.       Казалось, что у Чеса было множество тем для диалога, когда он шел к дому Себастьяна, но голова вдруг опустела, повисла звенящая пустота, а сердце в сильной груди вдруг забилось чаще, дыхание прервалось и, пожалуй, он впервые ощутил тревогу, но вида и не подал, перед Глэмом хотелось выглядеть безмятежным и сильным. То, что Глэму и нужно было сейчас. — Как дела? — следует бессмысленный вопрос. Чес прекрасно знал о делах своего приятеля.       Себастьян выразительно приподнимает бровь. Он тяжело выдыхает, из-за чего идет пар изо рта, а асфальт уже разъедает ступни. — Ты знаешь.       Следует тяжелая пауза. Скрипач никогда не говорил о происходившем в его семье открыто, но по потухшему огоньку в глазах все становилось понятно и без лишних слов.       Не то, чтобы у самого Чеса все было настолько замечательно, но приятелю он сочувствовал всеми фибрами души, искренне желал помочь из-за обычного человеческого сострадания и некой жалости. Хотелось вытащить его из безумной суматохи, показать счастье и свободу, чего Глэм отчаянно желал. — Тебе нельзя здесь находится. — Хотел сказать, что я всегда рядом.       Себастьян вдруг меняется в лице. Он переживал период неизведанного, совершенно нового и до омерзения необычного. В глубине души ему до одури хотелось иметь в своем круге общения, который, к слову, составлял только Чес, того, кому можно было довериться и наконец почувствовать себя слабым.       И в эту ночь Глэм наконец позволил себе проявить слабину, вместе с пролитыми слезами спадает и камень с души, а потом приходит дурманящее облегчение и осознание, что он получил то, о чем желал все долгие годы, подвергаясь насилию со стороны отца, предвзятому отношению и непониманию. Поглощающие чувство пустоты сменяется теплотой и осознанием, что все не так плохо, а шанс изменить свою жизнь и вырваться на свободу еще есть.       Швагенвагенс был благодарен Чесу искренне. Из-за захлестнувших чувств обжигающий холод уже не чувствуется, а он даже не думает об оставленных грязных следах, скрипящих лестницах, утреннем наказании, которое он бы не смог избежать, ведь отец, будто имея множество глаз вокруг, точно узнает о его ночном деле.       В эту ночь Себастьян впервые выспался, разум не был измучен кошмарами, из-за которых он порой просыпался в холодном поту, а хлесткие удары по измученному запястью уже не кажутся такими болезненными, крики отца стали лишь шумом на фоне. Глэм даже не вникал в его слова, бездумно кивая и делая вид покорного сына.       Отношения с Чесом переходят на новый уровень, скрипач открывается больше, заметно меняется, расцветая. Пожалуй, спустя несколько недель после их знакомства, Чес впервые видит приятеля расслабленным и в какой-то степени счастливым. Приходит неосознанное облегчение, когда скрипач начинает делиться не только случившемся в семье, но и своими предпочтениями, потаёнными желаниями, о которых он говорил настолько завуалированно, что гитарист изначально даже не понимал, списывая это либо на метафоры, либо строки какой-то песни, что Глэм писал в тайне от него.       Очередным днем оба наконец почувствовали себя действительно нужными и понятыми спустя несколько лет одиночества.