Nothing Like the Sun (Не похожий на солнце)

— Потому что ты делаешь мне больно, когда сверху, и лежишь как бревно, когда снизу. Гарри прикрыл глаза. Снова открыл. Он сам попросил Фрэнка быть с ним честным, и сейчас не знал куда деваться от этой правды. В тот день он вернулся домой из министерства и застал Фрэнка собирающим вещи. Гарри больше вывело то, что Фрэнк явно собирался свалить без объяснений, чем то, что он вообще собирался валить. После четырех подобных потерь он уже начинал смиряться с таким развитием событий. В итоге он потребовал от Фрэнка объяснений. И он их получил. — Я не могу это больше терпеть, — сказал Фрэнк, вышагивая по кухне Гарри. Это была небольшая, уютная кухня с черно-белой плиткой на полу и стенах. Но сейчас, когда когда пульс бешено стучал где-то в ушах, Гарри казалось слишком жарко. — С тобой плохо в постели, Гарри. Мне жаль делать тебе больно, но это правда, — он развернулся оказавшись к Гарри лицом, и быстро дышал, — Ещё этот шрам на твоей руке и те кошмары. Мне жаль, — он говорил это только для вида. Гарри знал это, глядя в его красивое лицо, — Я больше не могу быть с тобой, — а вот это уже было правдой. Гарри обхватил себя руками, но заметив взгляд Фрэнка тут же одернул их. Это ему тоже не нравилось — то как Гарри закрывается, когда слышит что-то вполне безобидное. Да, Фрэнк защищал Гарри от сумасшедших фанатов, как только мог, но он не принимал это его стремление свернуться калачиком, когда ему было неприятно что-то слышать. Однажды Гарри пытался рассказать ему о Дурслях. Фрэнк покачал головой, не отказываясь слушать, но не считая это важным. — Они в прошлом, — сказал он, сжимая плечи Гарри и строго глядя в его лицо, — они не могут причинить тебе боль. Они никогда не найдут тебя посреди волшебного мира. Ты понял это? Ты это понимаешь? Ни единого шанса. Гарри сказал: «Конечно», и продолжал видеть кошмары и пытаться поговорить с целителями, которых предлагала Гермиона, но они ничего не могли сделать. А к маггловским психологам Гарри обратиться не мог — они не знали половину контекста. — Этот шрам на моей руке? — спросил наконец Гарри, глядя на слова, нацарапанные на тыльной стороне его ладони. Я не должен лгать. — Это шрам от Кровавого Пера, — отрезал Фрэнк, — я знаю, это. Гарри посмотрел на него и наконец почувствовал искру гнева под пеплом смирения. — И ты думаешь, я сам использовал его на себе? , — он сплюнул — По собственной воле? — Я догадываюсь, что кто-то заставил тебя сделать это. Но я узнаю твой почерк, — Фрэнк покачал головой и провел пальцами по волосам. Гарри открыл рот, снова закрыл его и, наконец, просто хмыкнул. Конечно, это был его собственный почерк. И конечно он не мог рассказать Фрэнку подробности. Это снова было прошлым, о котором он не захочет слушать. Впервые Гарри заметил, как Фрэнк смотрит на этот его шрам с презрением и брезгливостью. Гарри прижал руку к себе, опять повинуясь безотчетному желанию закрыться. Никто раньше так не смотрел. Но никто и не говорил ему, что он дерьмовый любовник. Фрэнк же рассказал о причинах расставания с ним. Может быть, другие люди расстались со мной по тем же причинам. Кажется Джинни что-то намекала на ночные кошмары? И Жаклин морщилась, когда Гарри хотел заниматься обычным сексом, а не оральным. Карл, которого Гарри должен был соблазнять медленно, потому что никто из них никогда не был с мужчиной раньше, отшатнулся, когда он впервые увидел Гарри совершенно голым. Фрэнк энергично закивал, как будто снова улавливая ход мыслей Гари и его нестриженые черные волосы упали ему на глаза. Гарри смотрел на него с сильной болью в груди. Не похоже на сердечный приступ, подумал он, просто как будто сверлят сердце. — Вот и все, — прошептал Фрэнк, — ты очень худой. И все эти шрамы, — он колебался, затем продолжил, — У тебя красивые глаза, и смех. И сильные мышцы. Но всё остальное… — он сжал губы, — и никто так и не научил тебя хорошему сексу, это точно. Гарри облизнул пересохшие губы. — Ты всего лишь третий человек, с кем у меня был секс. Ты знаешь это. — Конечно, — Фрэнк махнул рукой, — но ты никогда не говорил мне, что тебя не учили не причинять другим боль. И ты никогда не говорил, что будешь лежать подо мной с закрытыми глазами и не дышать, пока я не кончу. И ни в коем случае не кончишь сам только от члена в твоей заднице. Теперь лицо Гарри не просто горело. Казалось оно вот-вот вспыхнет огнем. Он похлопал себя по щекам и отвернулся. Фрэнк встал перед ним. Его голубые глаза цвета бездонного неба сверкали. Он протянул руку и потряс Гарри достаточно сильно, чтобы заставить его вздрогнуть. — О, нет, — тихо сказал Фрэнк, — ты сказал что хочешь знать правду. И ты ее получаешь. Не смей убегать. И Гарри был вынужден просто стоять на месте, пока Фрэнк отступив на шаг критически его осматривал, как будто прицениваясь перед покупкой. Затем покачал головой. — Лицо красивое, — признал Фрэнк, — это хорошо. Но у тебя слишком много шрамов, от которых ты и не пытался збавиться. Шрам на лбу я могу понять. Тебя узнают по этой молнии, и нет смысла отказываться от того, что привлекает к тебе внимание. Но остальное, — он схватил Гарри за правую руку, где были следы от Кровавого Пера и потряс ее, затем прошелся пальцами по груди, где медальон с крестстражем прожег след во время войны, — тебя вообще не волнует ни то, как ты выглядишь, ни то, что все эти шрамы могут кого-то испугать. Гарри прочистил осипшее горло. — Я аврор. Когда ты начинал спать со мной, ты знал что на мне могут быть шрамы. — Некоторые шрамы могут быть сексуальными, — сказал Фрэнк, и его взгляд снова упал на правую руку Гарри. Он отбросил ее, словно обжегшись, и, развернувшись, зашагал в дальний конец кухни. Фрэнк складывал в чемодан столовое серебро, которое привез с собой, когда переехал сюда, несколько месяцев назад, понял Гарри. Ему хотелось смеяться или плеваться, но слюны во рту не хватало ни на то, ни на другое, — но не шрамы от войны. — Я не понимаю, в чем разница, — Гарри услышал, как его голос прозвучал кротко и неуверенно, и Фрэнк, должно быть, услышал то же самое, потому что он повернулся к Гарри, скривив губы и сжав рукоятки ножей. — В тебя нет огня, — прошептал Фрэнк, — нет силы духа. Я думал, что есть, по тому как ты отстаивал права домовых эльфов, но на самом деле нет, не так ли? Все что ты делаешь для других не важно для тебя. Гарри покачал головой, чувствуя, что снова краснеет. — Ты не хочешь, чтобы я прятался, и не хочешь, чтобы я говорил правду, — сказал он, — потому что я действительно не понимаю, в чем разница между шрамами от войны и шрамами от работы аврором. — У тебя шрамы от жестокого обращения, — прошептал Фрэнк закрыв глаза, — ты кричишь во сне как от кошмаров. — У меня есть причины видеть кошмары, — сказал Гарри, пораженный простой правдой. Он думал, что рассказал Фрэнку в общих чертах например то, что Волдеморт сделал на кладбище во время ритуала, — а как ты думал? Я был четырнадцатилетним ребенком, который прошел через такое. А иногда даже моложе. Фрэнк посмотрел на него таким тяжелым взглядом, какой Гарри никогда прежде у него не замечал. Что же за призраки были у самого Фрэнка, что заставляло его так реагировать — подумал Гарри. Однако это не делало правду менее болезненной. — Когда ты был ребенком, это можно понять, — прошептал Фрэнк, — но сейчас у тебя есть возможность избавиться от этих шрамов. Есть выбор. Можно оставить те, что получены в борьбе с врагами. Но зачем хранить то, что напоминает о твоей слабости? Когда люди причиняли тебе боль, а ты не мог сопротивляться? Гарри потёр слова на тыльной стороне ладони и промолчал. Да он по правде никогда не думал об этом, шрамы его не беспокоили. Он только закатывал глаза, когда читал упоминания о них в газетах. Но он знал, что если так ответит, Фрэнк спросит, почему он никогда об этом не думал и это приведет к какой-то очередной правде о Гарри, которую он не хотел слушать. — Я не хочу помогать тебе прятаться от себя самого, — сказал Фрэнк и захлопывая крышку сундука, — но я также и не хотел причинить тебе боль. Так что я не сказал бы всего этого, если бы ты не спросил, — он снова повернулся к Гарри и с силой скрестил руки на груди, — просто помни, что ты сам меня попросил. Гарри облизнул пересохшие губы. — Я всегда буду помнить об этом, — прошептал он, — я должен был знать, почему ты уезжаешь. Фрэнк закатил глаза. — Потому что ты отстой в сексе, и не такой красивый, как я думал, и ты продолжаешь сбегать от прошлого, — сказал он и поднял сундук взмахом волшебной палочки, — К тому же ты для меня недостаточно волшебник. Ты слишком маггл. Зелья и исцеление разума — это варианты, но ты о них не подумал, — он аккуратно прошел мимо Гарри и вышел за дверь, крикнув через плечо, — Извини, но, может быть, тебе стоит изучить маггловские методы? Если ты так не хочешь пробовать магические. Гарри стоял, свесив голову на грудь и скрестив руки, пытаясь удержать чувства внутри. Но после того, как дверь за Фрэнком захлопнулась, и опасность что кто-то еще увидит его слабость миновала, он сел в кресло и вытер глаза. Он не хотел думать, что это правда. Он многое бы отдал, чтобы это не было правдой. Но… Он не мог избавиться от воспоминаний, как Джинни отказывалась говорить о его ночных кошмарах. Как вздрогнул Карл, когда увидел Гарри голым. И как Жаклин жмурилась всякий раз, когда Гарри готовился войти в нее. Неужели он причинял ей боль? Да. Возможно, так оно и было. А значит, он должен что-то предпринять.