сын своего отца

в пятнадцать лет все мы сумасшедшие. амели нотомб

      Малыш Ди пересек черту детства, казалось, еще в шесть лет, потому как все слишком хорошо понимал и слишком много думал. Ему не нужны были жизненный опыт и мудрость, потому что он всегда создавал впечатление человека, который был с ними рожден. Его редко интересовали игры с другими детьми, а до рождения Хэви он и вовсе оставался изолированным от общения, предпочитая ограничиваться только собственными родителями. Эта неприязнь к окружающим все росла и росла, с каждым днем заставляя его все сильнее бояться показывать свои настоящие чувства и эмоции, скрывая свою душу под маской безразличия и сухой рассудительности. С возрастом, он изменился даже для своих родных, иногда показывая «настоящего» себя перед Хэви, во время их шуточных драк, например; в такие моменты он мог не скрывать своего настоящего характера, оттого веселился и дурачился, как любой нормальный ребенок. Но игры заканчивались, дверь отворялась, за ней стоял любящий, но очень своеобразный отец, обычная жизнь и реальный мир, требовавший от него обратную сторону себя: невозмутимую и равнодушную.       Глэм был уникальным человеком и всегда оставался загадкой для всех остальных членов семьи. Но если мать и Хэви не имели желания ее разгадывать, Ди всегда подолгу размышлял о том или ином решении отца. Все его действия были глубоко продуманными и всегда идеальными, настолько безукоризненно правильными, что порой пугали юношу своим точным расчетом. Разум отца рисовался в его воображении огромным компьютером с кучей алгоритмов, который никогда не ломается. Потому, когда разозленный неверной игрой, отец бросал ему в лицо обидные слова одно за другим, он принимал их, как должное, как единственную и непоколебимую истину. Но каждый раз, когда Глэм не сдерживался в выражениях, облачая Ди в новый наряд из вылитого им дерьма, юноше больше всего хотелось, чтоб его били руками, а не жестокими фразами.       Так шли дни, месяцы и годы, потому ни для кого не стало сюрпризом то, что пятнадцатилетний Ди теперь редко ночует дома, предпочитая общество хоть кого-нибудь, кто сказал бы ему, что он молодец. Изначально, это была компания задротов из соседней школы, которые молились на его отца и (как позже оказалось) просто пытались подобраться к Великому Глэму через его нерадивого сына, поэтому Ди пришлось покинуть их компанию и искать новую. Друзья Виктории из бара сначала согласились предоставлять ему убежище, но в скором времени оказались крысами, которые всегда оповещали о его полуночных побегах обоих родителей, из-за чего следовал хороший нагоняй от матери и суровый взгляд от отца, будто говоривший: «что и требовалось ожидать от такого, как ты».       Последним убежищем стал дом самого первого настоящего друга Глэма, доброго и крайне мудрого человека, который встретил замерзшего и промокшего юношу будучи в старых ошметках, с бутылкой пива в руке и косяком в другой. Ди поднял на него глаза, и размокшая от дождя тушь потекла по его щекам черными полосами, оставляя неприятные следы на бледной коже.       — Дядя Чес, — негромко выдавил из себя он и стесненно отвел взгляд в сторону, — могу я войти ненадолго?       Чес оглядел его снизу доверху и слабо улыбнулся, открывая дверь шире и жестом приглашая мальчонку.       — Можешь не объяснять, — пожал плечами мужчина и закрыл дверь на замок, затягиваясь травкой. Ди поспешно снял обувь и осторожно прошел вглубь узковатого помещения трейлера, все еще немного подрагивая от холода. В комнате стояла смесь запаха крепкого алкоголя, конопляного дыма, какой-то еды и кондиционера для одежды, а из старого проигрывателя тихо играл олдовый концерт одной из тех самых «Групп Его Молодости»(так отец всегда называл любые рок-группы, которые нравились ему, но он не мог объяснить, почему). Приглушенный желтый свет и небрежно разбросанные вещи придавали интерьеру то самое ощущение уюта, которое встречается только в домах очень приятных людей, словно их аура наполняет собой всю комнату и каждого, кто в нее входит.       — Присаживайся, — Чес кивнул на подобие кушетки, а сам уселся на журнальный столик напротив и, наконец, внимательно оглядел лицо юноши, — выглядишь хреново. Мне стоит звонить бате?       Ди поспешно замотал головой, и Чес вскинул руки, останавливая его.       — Хорошо, понял, — он протянул мальчику пачку каких-то не очень дорогих сигарет и сам угостился, — только ты ему об этом тоже не говори.       Ди поднес сигарету к огню дешевого «зипа» дяди Чеса и неторопливо затянулся. Гортанный кашель раздался во всех углах комнаты и вернулся эхом к его обладателю, и Чес снисходительно улыбнулся, вновь внимательно осматривая лицо молодого человека.       — Ну так, каким ветром? — поинтересовался он и поудобнее умостился на столе. Ди выглядел подавленным и, казалось, вовсе не был настроен на откровенный разговор, предпочитая молча затягиваться, тупо вперивая взгляд на какой-то коврик на полу. Подождав с минуту, Чес тяжело вздохнул и поднялся с места, спрятал руки в карманы.       — Ладно, бобренок, — Ди удивленно поднял на него глаза от такого неожиданного прозвища, — снимай свои мокрые тряпки и переодевайся в вот это.       Он порылся в куче вещей в углу, достал оттуда какую-то безразмерную футболку и заляпанные чем-то штаны, кинул их рядом с юношей и снова посмотрел на него. Ди готов поклясться, что он видел улыбку даже в его глазах.       — Ложись здесь, а утром решим, че делать дальше.       Ди смог выдавить только сиплое «спасибо», а его сердце сыграло ускоренный парадидл.       Дядя Чес выглядел ненадежным человеком, которому лучше ничего в этой жизни не доверять, но его внешность была обманчивой. Он прекрасно хранил секреты, и легко сохранил тайну Ди, объяснив его отцу, что мальчонка ночевал у него, но он не позвонил им, так как было уже очень поздно и прочее и прочее вранье. Оплеуху от матери и длинную нотацию от отца Ди все-таки получил, но кроткое подмигивание дяди Чеса успокоило его душу, ведь он наконец нашел себе постоянное укрытие.       Теперь каждый рабочий день Ди заканчивался его недолгим путешествием от школы до дома дяди Чеса, несколько тернистым, но очень веселым, потому что каждый раз предвещал что-то интересное.       — Привет, дядь, — теперь Ди уверенно открывал дверь и кидал сумку в один из многочисленных углов трейлера. Чес оборачивался на него, обычно нарезая либо сыр, либо какие-то овощи, и приветливо улыбался.       — Здарова, бобренок, — Ди подходит к нему, открывает рот, подобно птенцу, и дядя кладет ему на язык кусочек будущей нарезки, — как дела в школе?       — Пять по алгебре, пять с плюсом по химии, зачет по физре…- начинает скандировать он в ответ, но мужчина резко его прерывает.       — Стой-стой, шкет, — он поворачивается к мальчишке и неодобрительно щурится, — я спросил, как дела в школе, а не в классном журнале.       Ди удивленно поднимает на него глаза и не находит, что ответить. Сотни и тысячи раз он слышал этот вопрос от отца, и столько же раз отвечал на него одинаково, а тут его заставляют рассказать что-нибудь еще. Он слегка покраснел и смущенно отвернулся.       — Не знаю, — он пожимает плечами и бесцеремонно ворует сигарету из пачки на столе, — ничего особенного.       Он осторожно закуривает и подходит к форточке, потому что дядя не очень любит дым в комнате. Чес становится непривычно серьезным и подходит к парнише, кладет руку ему на плечо, и тот вздрагивает.       — Ты можешь все мне рассказать, бобренок, — Ди поднимает на него взор, и что-то внутри дяди екает от этого, такого знакомого взгляда. Он негромко откашливается и приглашает мальчика к столу, стараясь больше не встречаться с ним глазами.       Дядя Чес пьет отменный алкоголь, и Ди с непривычки очень быстро пьянеет. Мир кажется ему теплым и солнечным, приглушенный свет желтой лампочки — солнцем, а кушетка мягкая, как облачко. Он улыбается, сам не зная чему, и Чес очень внимательно его рассматривает.       — Тебе очень идет улыбка, бобренок, — он убирает выскочивший белоснежный локон, и юноша немного удивляется такому раскладу дел. Он лежит здесь, смотрит на сидящего рядом лучшего друга своего отца, очень пьяный и очень под кайфом, но почему-то ничуть не смущен или напуган. Вся эта комната кажется ему раем, а дядя Чес — должно быть, Иисусом. Иисусом со шприцем в вене.       — Ложи-з-сь, шкет, спа-п-ть пора, — немного путая буквы, говорит Чес, и его взгляд теперь туманный, как будто его тело здесь, а он сам — где-то очень далеко. Жгут отбрасывается обратно в шкаф, ложка — к грязной посуде, и Ди внимательно наблюдает за этим. Чес подходит к нему и собирается переложить подушку, но уже окрепшая рука юноши хватает его за футболку и рывком притягивает к себе. Этот мальчик пахнет малиной и жженой травкой, а его губы слишком сладкие, чтоб их забыть.       Ди немного морщится от боли, но предпочитает не смотреть Чесу в глаза. Он продолжает с ужасающей жестокостью капать настойку календулы на одну из многочисленных царапин на его юном лице, и при каждом касании, Ди вздрагивает и с тихим шипением втягивает воздух ртом.       — Он нашел всю пачку или только пару штук? — как бы невзначай интересуется дядя, и мальчик обиженно поднимает на него глаза. Снова этот взгляд.       — Всю, — фыркает он и снова жмурится. Чес тяжело вздыхает и вновь смачивает кусочек ваты в желтую жидкость.       — Ты сказал ему, чьи они? — касается жутким эликсиром самого центра ранения, и Ди тихо вскрикивает: царапины от пощечин всегда очень сильно ноют во время заживления.       — Нет, — отвечает юноша, и злосчастный кусок ваты наконец исчезает в мусорном ведре. С минуту они оба молчат, будто обдумывая услышанное, и голос старшего из них прерывает тишину так же неожиданно, как его рука прижимает к своей груди голову мальчика.       — Прости меня, бобренок, — негромко говорит он и легонько касается губами его виска. Ди вздрагивает, явно ощущая, как кровь приливает к его лицу. Запах марихуаны и кондиционера для одежды впивается во все его рецепторы, и он, успокоившись, прикрывает глаза, и пара слезинок впитываются в полотно какого-то тряпья дяди. Он неуверенно поднимает руки и осторожно сжимает некачественную ткань лохмотий, и глубже вдыхает этот, уже полюбившийся ему, запах. Мужская рука поглаживает его по голове, и от этого у Ди по спине бегут мурашки.       — Дядь, — он выдыхает это сиплым шепотом и встречается с самыми красивыми глазами на свете, — поцелуй меня снова. Пожалуйста.       Этот взгляд не потерпит отказа, и Чес выполняет просьбу, даже с большей страстью, чем в прошлый раз. Запах малины дурманит ему голову, и эти невинные губы мешают нормально мыслить. Он впитывает их нежность, надеясь компенсировать укусами их недостаток, но ему этого не хватает. Он резко отрывается от них и встречается с удивленными глазами мальчика.       — Ложись, — властно говорит он и Ди повинуется, все еще непонимающе глядя на Чеса.       — А что ты… — он не успевает договорить, и последние его слова растворяются в еще одном поцелуе, теперь смешанном с похотью и ядовитым желанием.       Мужчина тяжело затягивается и внимательно рассматривает созвездие Большой Медведицы, которое очень хорошо видно в окне трейлера. Лунный свет очень живописно падает на его обнаженное тело, как вскоре замечает лежавший рядом Ди, снова закуривая и стараясь не поймать взгляд дяди. Он выглядит умиротворенным и каким-то задумчивым, совершенно не похожим на себя в повседневной жизни. Ди боится трогать его, потому просто продолжает рассматривать созвездие, иногда невольно возвращаясь к лунному свету, телу Чеса и серому дыму.       — Ты похож на своего отца больше, чем тебе кажется, — вдруг говорит он, и мальчик вздрагивает на постели. Он делает последнюю затяжку, и все еще не понимая смысла его слов, укрывается белоснежной простыней и сворачивается клубочком с рядом сидящим Чесом. Только сейчас он удостаивает его взглядом и ласково проводит пальцами по его лицу и истерзанной укусами шее.       — Спи, бобренок.       — Где мой сын, Чес? — Глэм очень зол, и даже не пытается казаться равнодушным. Мужчина прикрывает дверь за собой и спокойно достает из кармана пачку, закуривает. Весеннее солнце приятно греет его обнаженный торс, и маленькие царапинки от длинных ноготков на спине слегка напоминают о себе редкими уколами. Он вальяжно переминается с ноги на ногу и поднимает глаза на Глэма. Этот взгляд.       — Я спрошу еще раз, Чес, — мужчина подходит к нему ближе и, пару секунд подумав, хватает его за шею и наклоняет головой к себе, — Где-Мой-Сын?       — Удивительно, что ты вообще о нем вспомнил, — Чес ловко выворачивается из его хватки и становится в прежнюю позу, затягиваясь и выпуская дым через нос, — спустя неделю заметил, что чего-то не хватает?       Глэм злобно смотрит на него, и слепой гнев почти заметно скользит из всех частей его тела. Он вот-вот взорвется от ярости, и Чес видит это. Потому решает не оттягивать кульминацию.       — Ди у меня, — говорит он как бы «между прочим» и кидает окурок в ведерко рядом со ступеньками. Глэм явно оживляется и подается вперед, но Чес останавливает его жестом руки.       — Он не очень хочет видеть тебя, Глэм, — холодно говорит он, и глаза Себастьяна вновь наполняются слепым огнем гнева.       — Мне плевать, — он с силой бьет Чеса по руке и стремительно продвигается к входной двери, — пусти меня к моему сыну, или я пройду сам!       Чес послушно отступает и, пожав плечами, позволяет судьбе сделать свое дело. Глэм порывисто влетает в старенький трейлер, и в нос сразу же бьет запах конопляного дыма, какой-то еды и дезодоранта Ди. Он оглядывает комнату и сразу же встречается глазами с холодным и равнодушным взглядом собственного сына, гордо восседавшего посреди белоснежных простыней, имея на себе из одежды разве только пару сережек и колец на руках. Он поднимает голову и оглядывает лицо отца, ища в нем что-то, кроме изумления. Чес опирается спиной о стену сзади Глэма и складывает руки на груди.       — Ты… — мужчина поднимает дрожащий указательный палец на Ди и с трудом выговаривает следующие слова.       — Ты спишь с моим сыном?! — он резко оборачивается на мужчину за спиной и рывком прижимает его за горло в стене. Чес сипло вдыхает воздух и слабо улыбается, кивая и внимательно глядя в глаза другу.       — У вас даже взгляды одинаковые…- хрипит он сквозь передавленную гортань, -…а ты не хочешь признавать того…как вы похожи…       Ди подскакивает с места и старается отодрать отца от дяди, но тот намертво прикреплен ладонью к шее старого друга и совершенно не намерен ее отпускать.       — Как бы ты не пытался… — тяжело давит из себя Чес, стараясь держать сознание на месте, -…ты все равно похож на своего отца, а твой сын похож на своего больше, чем тебе…кажется…       Этот взгляд не покинет его никогда.