сын своего отца

родители всего неохотнее прощают детям изъяны, которые привили им сами. мария эбнер-эшенбах

      Мир всегда кажется опустевшим после того, как вы кого-то потеряли. После известного инцидента Глэм заявил, что не только не хочет иметь ничего общего с дядей Чесом, но и самому Ди запрещает как-либо с ним коммуницировать. Он установил тройную систему защиты на все электронные гаджеты дома, поставил сыну программу отслеживания и поначалу даже старался забирать из школы, чтоб тот непосредственно оказывался дома. Не нуждается в объяснении и то, каким ударом это было и для одной стороны, и для второй, но если Ди потерял только свою первую любовь, то Чес лишился и любовника, и самого близкого друга, а значит, остался совсем один. Глупо было бы предположить, что он не знал, что этим все закончится — наоборот, Чес всегда подходил ко всему философски и старался не слишком волноваться по этому поводу, но все-таки иногда срывался и давал волю эмоциям. Теперь он выглядел не лучшим образом, пусть все еще держась на плаву, но явно не желая подниматься.       Никто в семье Ди не узнал об этом инциденте, не считая его отца. Все последующие события были списаны на какие-то не особо веские причины, дабы не позволять матери и брату переживать по такому позорному поводу. Глэм пытался подбодрить сына, давая множество советов, которые, как ему казалось, должны были помочь мальчику отвлечься, но все время прогадывал с решением, потому что воспринимал Ди как жертву, а не как равноправного участника событий. На самом деле, отец был прав и все понимал правильно, но он не учел главного — Ди не понимал. Он видел в Глэме своего единственного врага и нарушителя его, пусть и хлипкого, но счастья, и единственные эмоции, которые рождала в нем его поддержка, были отторжение и прикрытая ненависть. Себастьян выбивался из сил, чтоб объяснить сыну, что это была совсем не история любви, и никаких чувств там, собственно, и не могло быть, но каждый раз не добивался чего-нибудь помимо отрицания и хлопающей перед носом двери.       Как бы Глэм ни пытался разделить сына с неудавшейся любовью, он все-таки недооценил его способности к конспирации. Сначала Ди протестовал, как и полагалось любому несостоявшемуся Ромео, затем грустил, потом принял все, как есть, и зажил нормальной жизнью. Да, именно так он и выглядел. Но вы же не думаете, что пятнадцатилетняя игра в прятки с собственными эмоциями пройдет незаметно?       Когда контроль несколько ослаб, а сам Ди начал производить впечатление нормального сына, он принялся искать лазейки в получившейся ситуации. Единственным человеком, все еще имевшим доступ к Чесу, оставалась Анна, но это была очень резкая и непредсказуемая особа, да и легко могла что-то заподозрить, а затем закрысить о нем отцу. Ди напряженно думал, как выйти из сложившегося положения и наконец все решить, но единственное, что лезло к нему в голову — смс «черной почтой». Он не очень любил ею пользоваться, так как любой «черный» ресурс неизбежно приносил множество вирусов, обходил адблок и устанавливал огромное количество ненужных программ, но сейчас Ди не имел выбора. Его сердце ныло от предвкушения такой долгожданной встречи, а детские глаза сияли, когда он вновь и вновь вспоминал этот уютный запах его дома. Он очень сильно тосковал и очень сильно жаждал еще хотя бы раз увидеть самые красивые в мире глаза, своего Иисуса со шприцем в зубах и презервативом в кармане. Ди наконец решился, и всем, что он смог выдавить из себя, было:

«в полночь возле здания-точилки»

      Чес не знал, зачем пришел сюда. Ночь приветствовала его, одаряя светом луны и звезд, но будто порицала за такое плохое поведение: однажды, он уже так встречался кое с кем каждую ночь, и теперь он чувствовал очень сильное дежавю, когда знакомая фигура приближалась к нему в темноте, светя голубыми глазами во тьме. Едва увидев Чеса, мальчик вздрогнул всем телом от нахлынувших воспоминаний и нервно сглотнул от осознания того, что он наконец увидел виновника своих страданий. Он стоит в полутьме двора, медленно дымит и внимательно смотрит на юношу, вперивая взгляд в самое сердце, которое и так застряло в квинте.       — Ты все же…пришел, — берет себя в руки Ди и осторожно подходит ближе к собеседнику. Тот выглядит непоколебимым.       — Зачем ты позвал меня сюда, — начал он чересчур резко, так что Ди испуганно отпрянул, но Чес поспешил исправиться, — бобренок?       Ди опустил глаза и внимательно оглядел носки своих ботинок, судорожно ища в голове ответ на такой простой вопрос. Если бы он знал на него ответ!       — Я просто… — он сделал еще один шаг навстречу и почти уперся лицом в пропитанную его любимым запахом футболку, -…я просто очень сильно хотел увидеть тебя.       Чесу тяжело сдерживать эмоции, но ему очень хорошо удается, так что он легонько треплет парнишу по волосам и тот поднимает на него изумленный взгляд.       — Прекрати, малыш, — Чес ласково улыбается и легонько оттягивает Ди за щеку, — забыли, о’кей?       Ди просыпается по утрам с комом в горле и засыпает с ним же. Слова Чеса бьют его по голове острым молоточком, и он все никак не может их забыть. Он предлагает забыть? Все забыть? Просто вот так взять и…       — Ты в порядке? — слегка взволнованно спрашивает Глэм, когда видит пустой взгляд сына, опущенный явно мимо тарелки с завтраком. Ди не слышит его вопрос, полностью погруженный в собственные мысли, и только легкое тормошение в области плеча заставляет его отвлечься: отец обеспокоенно смотрит на него, и Ди больше не может сдержаться. Слезы льются по его лицу горячими реками, и он старается зажать глаза руками, чтоб не пускать их наружу. Глэм смотрит на это лицо и жгучая боль пронзает все его существо. Он уже где-то видел этот взгляд. Да, точно.       Это же его сын.       Сигарета медленно тлеет, зажатая между мозолистых пальцев, и Чес тяжело выдыхает едкое серое облако.       — Я не знаю, что с ним делать, — Глэм продолжает тупо смотреть в пустоту и понемногу отпивать из своей бутылки, — он то и делает, что плачет, а я не могу на это смотреть.       Чес пожимает плечами и хмуро оглядывает пейзаж заводского района. Трейлер не кажется больше тем самым уютным местом, где он всегда чувствовал себя уютно, возможно потому, что в нем теперь чего-то недоставало. Глэм трет виски и силится не погрузиться в сон прямо на ступеньках у входа.       — Как это не прискорбно, — словно через ком в горле говорит он и поднимает глаза на старого друга, — но ты знаешь его лучше всех. Подскажи, чем я могу ему помочь?       Чес делает последнюю затяжку и сплевывает на землю черной тягучей слюной. Глэм выжидающе сверлит его взглядом, и его собеседник наконец оборачивается на него.       — Знаешь, дружок, — его голос похрипывает, — много лет назад, я встретил очень хорошего и талантливого мальчонку, — Глэм встрепенулся, — которого не особо понимал батя.       Себастьян внимательно следит за каждым движением спутника, жадно слушая все его слова. Сердце Чеса кричит от боли.       — И я тогда пообещал себе, — все так же спокойно продолжил он, — что помогу ему во что бы то ни стало.       Он тушит окурок о ступеньку и выбрасывает в ведерко рядом. Глэм начинает понимать.       — И вот, спустя каких-то *** лет, ко мне в дверь стучится его сын, — он картинно бьет себя по колену и возмущенно смотрит на друга, — и заявляет мне ровно то же самое! Глэм вздрагивает и медленно отводит взгляд.       — И я опять пообещал, что дам ему то, чего ему не хватает.       — Он же еще ребенок, Чес… — пытается перебить его Себастьян, но голос старого товарища куда звонче.       — Так скажи мне, коль тебе не тяжело, — Чес внимательно смотрит в лицо Глэма и тот мельком окидывает его взглядом, — почему ты, сукин сын, так сильно похож на своего ебаного отца?!       Ди поджигает сигарету старенькой «зипой» и запрокидывает голову на спинку кресла. Свет желтоватой лампочки похож на солнце, а кушетка мягкая, как облачко. Весь мир кажется ему раем, а Чес в нем, должно быть, Иисус. Иисус со шприцем в вене.       — Ложи-з-сь, шкет, спа-п-ть пора… — он пытается выговорить это как можно четче, но такая пародия на говор только пуще смешит мальчишку и он заливается чистым детским смехом. Чес понуро улыбается и ласково гладит юношу по белоснежным кудрям, и тот блаженно прикрывает глаза.       — Ты же говорил… — его словам не суждено прозвучать до конца из-за мозолистого пальца, прижатого к его губам.       — Тише, бобренок, — Чес кладет его голову себе на колени и тоже смыкает веки, — сейчас самое время помолчать.       — Ты же не любишь его, Чес? — бутылка пива заканчивается быстро, и Глэм теперь чуть больше расположен к разговору. Рядом сидящий молча кивает и затягивается.       — Я любил другого мальчика, — он поднимает глаза к потолку и они слабо поблескивают желтоватыми бликами, отражая свет лампы, — а этот уж очень сильно на него похож.       Созвездие Большой Медведицы в окне напоминает ему о той ночи, которую он вряд ли когда-нибудь забудет. Нежные, худые плечи, сдавленные стоны и такие яркие, такие голубые глаза.       — Этот взгляд не покинет меня никогда, — Чес тяжело вздыхает и закрывает глаза. Рядом на диване спят в обнимку две его любви, прошлая и нынешняя, так жутко похожие друг на друга.