сын своего отца

музыка глушит печаль. уильям шекспир

      Громко шумит коричневая за окном листва, поблескивая под холодным светом уличного фонаря. В комнате темно и тихо, вся квартира и весь дом спят непробудным сном; все, кроме светловолосого мальчика, который что-то неустанно высматривает на ночном небе. Из-за электрического света с улицы звезды тускнеют и теряют свою природную яркость, но его глаза уже давно приспособлены к такому раздражению, силятся не сомкнуться от подступающей усталости. Они светятся счастьем, необъяснимой радостью юной души, узревшей в ночном черном полотне сложенные в узор белые веснушки: созвездие Большой Медведицы. Сон как рукой снимает, и юноша решительнее выглядывает за стекло, и слегка тусклый свет этих ярких камней отражается в его глазах, как дорогой жемчуг с морского дна. Он тихо вздыхает и робкая улыбка скользит по его немного смущенному лицу. Он прикладывает ладонь к холодной толще стекла и прислоняется к ней лбом, и его горячее дыхание оставляет на плоскости влажный след. Теплые воспоминания греют его душу, и даже спустя столько времени, заставляют сердце сладко сжиматься, в надежде, что где-то там, в милях отсюда, кто-то точно так же смотрит на это созвездие из другого окна, и как будто они делают это вместе, только из разных концов города.       Тонкие нити дыма скользят под потолок, и пепел струшивается привычным движениям в какую-то тарелку на столе. Блеклый свет луны ласкает его лицо и растрепанные, темные волосы, падая белой пеленой на постель. Прохладный ветер шевелит коричневые листья на деревьях, залетает в захудалое помещение трейлера и, будто играя, разносит бумаги и шприцы со стола по всей комнате, треплет редкую щетину, тушит сигарету. Чес печально наблюдает за этим действом, и за белоснежными бриллиантами на черном бархате неба, внимательно разглядывая необычный узор, который они образуют. Созвездие Большой Медведицы щиплет ему глаза, но не своей белизной, а воспоминаниями, которые она навевает, а еще каким-то необъяснимым, теплым чувством, которое будто шепчет ему на ухо: «виновник твоей бессонницы, ровно как и ты, смотрит сейчас на меня». Чес не может противиться ему, и полностью отдается последнему, что у него осталось от этого чувства: воспоминания последней встречи.       — Гляди-ка, у тебя неплохо получается, — Чес говорит это с легкой грустью в голосе, но больше в нем все-таки гордости, — только не надо так оттопыривать палец.       Он мягко кладет ладонь на плечо Ди, и тот слегка вздрагивает вместе с зажатой в руке гитарой. Струна издает жалобный «динь!» и Ди быстро прячет палец во рту. Чес обеспокоенно смотрит на заляпанную кровью металлическую нить и тяжело вздыхает.       — Покажи, бобренок, — Ди сначала отнекивается, но в конце-концов протягивает Чесу порезанный палец и тот быстро крутит его в руке, осматривая и подозрительно щурясь.       — Смею вас огорчить, юный Чак Берри*, — он делает скорбящую мину и подтирает несуществующие слезы волосами, — вы…больше не сможете играть.       Ди выдергивает руку и пытается выглядеть недовольным, но улыбка предательски лезет на лицо. Чес улыбается в ответ и протягивает ему из кармана пластырь, явно давно забытый.       — И все-таки, Ваше Бобричество, — он учтиво клонит голову, — королевская кровь не должна литься попусту.       — Ну, тогда пусть моя королева сама ее остановит, — Ди протягивает ему раненую руку, а другой дает пластырь, приглашая к действию. Чес побежденно улыбается и принимается за лечение боевой раны, под пристальным взором светлейших в мире глаз.       Голова юноши стукается о стекло, отчего он просыпается и недовольно трет шишку на лбу. Часы показывают середину ночи и пару часов до рассвета, а небо будто стало еще чернее. Фонарь на улице погас, будто обидевшись своей ненужности, а звезды стали теперь сиять в разы ярче. Ди поднимает на них глаза, потирает ноющий лоб и вглядывается в знакомый, ставший давно родным узор. Розовая пленка воспоминаний в его голове перемещается к более близкому по времени, которое очень хорошо впилось ему в память из-за своей особой теплоты, какой-то особенной интимности, которой не было и уже никогда в его жизни не будет.       Чес проводит кончиками ногтей по струнам, проверяя, насколько инструмент настроен. Сидящий рядом Ди внимательно следит за каждым его движением: за тем, как крутит колки, зажимает по две, три и четыре струны, как прикладывает палец сразу ко всем и звук магическим образом становится выше. Это будоражит его разум и делает Чеса если не богом в его глазах, то хотя бы Иисусом.       — Что тебе сыграть, бобренок? — его взгляд еще грустнее, чем в прошлый раз, а нависшие веки делают его чем-то похожим на бассет-хаунда*, и эта ассоциация одновременно и смешит сидящего рядом Ди, и больно колет сердце.       — Что хочешь, — он внимательно оглядывает лицо мужчины и начинает постепенно погружаться в плавную, спокойную мелодию, будто теплым маслом обволакивающую уши. Ди прикрывает веки и устало кладет голову на плечо своему любовнику, и тот слегка вздрагивает от этого движения. Он продолжает играть выученную наизусть мелодию, написанную когда-то для другого мальчика, и с надрывной нежностью смотреть на юное, прекрасное лицо, которому так ужасно не идут слезы, и думать, думать…       -Так красиво, — это единственное, что говорит ему Ди по окончанию концерта, но Чесу этого достаточно. Мальчик будто все понимает: и то, что музыку написал сам Чес, и даже то, что писана она не для него; но принимает это со странной сдержанностью и чуть ли не рыцарским достоинством, и ни слова не говорит об этом. Чес очень ему за это благодарен.       — Я люблю тебя, — голос младшего из них нарушает восставшую тишину, и Чес вздрагивает от этого заявления и долго еще не может проронить и звука, будто они все застряли в гортани и не лезут дальше. Он никогда ни от кого не слышал этих слов.       Сигарета заканчивает ночное рандеву со звездами с приходом рассвета, и темно-синее небо постепенно светлеет под ласковыми пальцами солнца; смущаясь, розовеет. Чес тушит ее о уже наполненное окурками блюдце, тяжело вздыхает и вновь поднимает глаза к светлой ткани небес, словно ища там хотя бы дымку, хотя бы прозрачный силуэт красивого жемчужного узора звезд. Но не находит ничего, кроме черных фигур фонарей, коричневых листьев и тени самых последних воспоминаний на кончике души.       Ди делает еще одну затяжку, и запах жженой травки становится еще ярче. Ковер под головой такой колючий, но под действием «мэри-джейн» напоминает мягкую поляну, ну или на крайний случай, стог сена. Рядом лежит Чес, смотрит в потолок невиядщими глазами, шприц беззвучно падает на эту самую поляну, оставляет по себе красный след на сгибе локтя.       — Пообещай, что никогда, — Ди выдыхает это вместе с дымом, — не забудешь обо мне, — затягивается снова, Чес поворачивает к нему голову, — что я всегда буду, — выдыхает и поворачивается к Чесу, встречается с ним глазами, — жить в твоем сердце.       — Обещаю, бобренок, — полушепотом говорит мужчина, и глаза напротив, такие чистые, самые красивые в мире глаза, вдруг становятся прозрачными, блестящими.       — Я тоже обещаю, — дрожащий голос, и самые светлые в мире глаза растекаются по щекам прозрачными реками. Чес закрывает свои и больше ничего не помнит.       Сероватое осеннее солнце щекочет лицо мальчика, заставляя открыть глаза и поднять голову с подоконника. Он сначала не понимает, что произошло, но потом начинает судорожно всматриваться в небо, разыскивая там хоть малейший след ночи, хоть слабую пелену черного бархата и ярких бриллиантов на нем. Но не найдя, обреченно опускается на кровать и поднимает глаза к потолку. До чего же удивительно бывают сплетены души, даже когда тела в сотнях миль друг от друга, но радуются и страдают одновременно, разрываясь от боли и горя любовью единогласно.       Две пары глаз смыкаются одновременно. Два взгляда прячутся под толщей свинцовых век, чтоб больше никогда друг с другом не встретиться.