Штольман шел по коридору...

Штольман проснулся утром в своей кровати… последнее, что он помнил, - это ночная прохлада и звездное небо… как он дошел до дома, да еще и поднялся на этаж, - оставалось загадкой… Дойл так и остался ночевать в таверне, где предусмотрительно держали комнату для таких случаев… Уже после третьей стопки молчавший до этого собеседник начал вдруг без остановки рассказывать про какого-то до смерти надоевшего ему сыщика, на которого Штольман был якобы похож как две капли воды… и что якобы Дойл утопил его в том водопаде, чтобы он никогда уже не выбрался обратно, и что за то время, пока он, Дойл, стоял там и смотрел на эту водяную бездну, он передумал столько, о чем раньше и в мыслях не держал… Штольман было начал уже всерьез беспокоиться, а не слушает ли он признание, и перебирать, где бы они могли встретиться ранее так, чтоб он этого не запомнил, как понял, что речь идет о персонаже газетного детектива с продолжением… и его знакомый - писатель… Однако… если еще об этом всем и в газете напишут… хоть бы имя изменил, что ли… да нет… ничего из того, чего не стоило бы рассказывать, произнесено не было, а случай с поездом - еще не факт, что был на самом деле… мало ли что пишет Таймс четырехлетней давности… да и были ли это статьи Таймс, а не очередная выдуманная история с продолжением… Но почерк, почерк! И эта узнаваемая безжалостность, и никаких следов, как всегда… как тогда, с Морелем… неужели можно было все это всего лишь так придумать! Последние слова Дойла, повторенные несколько раз, и уже бессвязные, были о том, что ‘надо будет его воскресить…» - Нет, для серьезного беспокойства решительно не было никаких причин…