Housekeeping/Обслуживание номеров

Знаете, что я собиралась сделать? Я собиралась стать зоологом. Я любила животных, во многих отношениях даже больше, чем людей; я была одной из тех, кто предпочитает общество животных обществу людей, вероятно, потому, что они никогда не задавали вопросов и никогда не предавали тебя. Я хотела работать с животными всю оставшуюся жизнь. К одиннадцати годам я уже все продумала: я собиралась окончить школу, поработать, может быть, год, чтобы заработать немного денег, может быть, получить стипендию, поступить в колледж, стать зоологом и работать где-нибудь в зоопарке. Это должно было быть здорово! Я собиралась кормить львов, дрессировать обезьян, развлекать дельфинов, оборачивать змей вокруг плеч, обнимать коал… да, должно было быть здорово. Я никогда никому не рассказывала о том, чтобы стать зоологом. Ну, не в последнее время. Однажды я сказала одной из своих коллег, и всё, что она сделала: смеялась и шутила, что быть горничной — это всё равно что быть зоологом, только я убираю за более крупными, грубыми, менее умными животными. Почему-то слышать, как ваша коллега описывает это вслух столь же точно, как оно есть, было более удручающим, чем размышления об этом. В любом случае, как вы, наверное, уже догадались, я не зоолог. Я горничная. Я горничная и блядски это ненавижу. Не знаю, почему я не ушла, когда была на вершине. День за днём я оказывалась по локоть в мусоре, пятнах спермы и окровавленных коврах; билет в один конец до конца моей жизни и миллион миль до того, чтобы навсегда покинуть Готэм. Разрушенные мечты — это норма в Готэме. Та ночь не была исключением. Было шесть часов вечера, когда я толкнула дверь и вошла в комнату триста семь. Как только запах виски, несвежей рвотной массы и дешевых женских духов ударил мне в ноздри, я тяжело вздохнула; вот тебе и выход с работы вовремя. Включив свет, я почувствовала, как дыхание покидает мою грудь, когда я окинула взглядом разгромленную комнату. Это буквально выглядело так, как будто гигантский шар мусора врезался в окно и разгромил комнату. Повсюду был беспорядок. Я начала с ванной комнаты, вынимая полотенце из глубокой, влажной ниши туалета. Зеркало было испещрено надписями; когда я отмыла его, то поняла, что оно было исписано двумя разными оттенками губной помады: кошачьим розовым и бархатисто-фиолетовым. Вероятно, здесь происходило что-то вроде секса втроём, не слишком необычно для «Палаццо». Белые стринги висели над шторкой в душе, и это заставило меня удивиться: неужели проститутка не заметит, что её трусики пропали в конце ночи? Может, и нет. В семь вечера, когда я должна была уходить со смены, я вытаскивала из-под кровати прозрачный пластиковый каблук на левой ноге, дешевую зажигалку «Бик», порно-журнал и пару белых трусов с пятнами (с моими чистящими перчатками, чтобы вы знали). Я сняла с кровати влажную, покрытую жёлтыми пятнами простыню и выбросила её в мусорное ведро, поскольку в тот момент она казалась безнадежной. Наволочки были испачканы губной помадой, пятнами туши и следами виски. Я вымыла окна, которые, похоже, были покрыты картофельным пюре. На подносе в номере я нашла пустую бутылку из-под виски, недоеденный вегетарианский ужин и пустую упаковку презервативов. Вы могли бы подумать, что хуже некуда. Но когда я открыла ящик прикроватного столика, то обнаружила пару наручников с меховой подкладкой, хлыст для верховой езды в плохом состоянии и (хотите верьте, хотите нет) пять использованных презервативов, вложенных между страницами Библии в комнате. К тому времени, когда я вернулась в комнату в несколько пригодном для жизни состоянии, было десять тридцать и проливной дождь снаружи. Мне предстояло пройти восемь кварталов до поезда с ноющими ногами и дырявым зонтом. Сказать, что это была худшая ночь в моей жизни, было бы преуменьшением. Естественно, лучше не стало. Это была первая ночь, когда я увидела его. Номер триста семь был моим последним номером на эту смену. Закончив убирать уродство, я толкнула тележку в комнату техобслуживания. Я бросила простыни в корзины, готовые к стирке на следующее утро, закрыла дверь, заперла её и медленно направилась к лифтам, чтобы забрать свои вещи и пойти домой. Усиленные звуки совокупления, телевизора и криков окружали меня, и хотя обычно это заставляло меня немного съёживаться, в ту ночь я была слишком уставшей, чтобы обращать на них внимание или беспокоиться. Пусть они занимаются сексом, пусть кричат друг на друга, пусть смотрят плохой телевизор — это уже не имело значения. Спускаясь вниз, я прислонилась спиной к стене лифта, молясь, чтобы он не остановился и не застрял, как это случилось с Полли на прошлой неделе; она застряла в лифте на три часа, прежде чем приехала пожарная служба, что было не слишком удивительно; они больше не приезжают в эту часть Готэма, если только это не настоящая чрезвычайная ситуация. Двери лифта открылись (к счастью), и я вошла в вестибюль, потирая шею. В «Палаццо» был крошечный вестибюль с плохим ковром и облупившимися крашеными стенами. Он был плохо освещен, плохо пах плесенью, и ещё хуже, когда мы распыляли освежитель воздуха, чтобы скрыть этот запах. На стенах висели аляповатые картины с пейзажами, вероятно, купленные на какой-нибудь гаражной распродаже, а стойка регистрации была в трещинах и нуждалась в ремонте или замене. Мы продали больше презервативов, чем конфет из трёх торговых автоматов, выстроившихся вдоль дальней стены. В целом, это было довольно нежелательно. Вполне уместно, поскольку именно здесь я впервые увидела его. Вестибюль был пуст, если не считать Мартина, работавшего в ночную смену. Подойдя к столу, я одарила его искренней улыбкой. — Добрый вечер, Мартин. Мартин улыбнулся; он буквально самый приятный человек, которого вы когда-либо надеялись встретить в Готэме. — Добрый вечер, Джейн. Эй, а ты не запоздала немного? Я кивнула.  — Да, не напоминай мне, — сказала я, обойдя стол, чтобы войти в дверь позади него, которая вела в кабинет. Кабинет/комната отдыха/конференц-зал/гардеробная представляли собой крохотную комнатку с крохотной кухней, шатким столом и набором стульев. Обычно я обедала и проводила перерывы здесь же. В дальнем конце маленькой комнаты была странная, неуместная дверь, которая вела обратно в вестибюль к лестнице. Дверь в кабинет управляющего была закрыта, что свидетельствовало о том, что его там нет. Рядом с его дверью находилась вешалка для одежды; мой тёмно-синий плащ был единственным оставшимся; все остальные девушки, вероятно, давно ушли. Нахмурившись, я сняла пальто с крючка, достала из холодильника пластиковый контейнер и отперла ящик, куда мы клали сумочки, когда работали. Пока я собирала свои вещи, я смутно услышала звонок над входной дверью, и большое тяжёлое тело, спотыкаясь, вошло в дом из-под дождя. — Добрый вечер, сэр, — радостно поприветствовал Мартин. Мартин как-то сказал мне, что ему нравится, когда люди приходят поздно. Это всегда делало довольно тихую, уединённую работу немного менее одинокой. — Там, конечно, тяжело спускаться, не так ли? Я надевала пальто, когда услышала тихий, невнятный ответ. — Мне, э-э, нужна комната. — Ну что ж, сэр, если вы ищете комнату, то они у нас точно есть, — сказал Мартин со смехом, и я услышала, как скрипнул его стул, когда он встал. — Сколько вас? Как только у меня все было готово, я решила выйти через другую дверь, поскольку для горничной, вероятно, показалось бы странным и непрофессиональным суетиться посреди стойки регистрации (не то чтобы «Палаццо» когда-либо была нацелена на профессионализм, заметьте). Как только я убедилась, что у меня было всё, что я принесла с собой на работу, я направилась к боковой двери, открытой перед лестницей, и повернула за угол, чтобы пройти через парадную дверь. Я достаточно хорошо рассмотрела его в ту первую ночь. Наш новый гость был чудовищно высоким, или так казалось в плохо освещенном вестибюле, и каждый предмет одежды, что он носил, был тёмным, примерно на два размера больше, и пропитанным дождём. Его длинные волосы спадали вокруг его лица, как тёмные лохматые шторы, и с них капала вода. У меня было предчувствие, что как только он доберётся до своей комнаты, то примет хороший горячий душ… при условии, что горячая вода останется таковой достаточно долго, чтобы принять приличный душ. Он наклонился над столом, чтобы подписать несколько бумаг для Мартина, и я остановилась, чтобы достать зонтик из сумки. Пока я рылась в карманах, натыкаясь на ключи, бальзам для губ и проездной на автобус, к удивлению, я даже не притронулась к зонтику, а когда залезла глубже, конечно же, мой бумажник выпал и упал на пол. Я тяжело вздохнула, наклонилась, чтобы поднять его, и, когда встала, мои глаза встретились с глазами нашего нового гостя. У вас когда-нибудь был момент, который длился десять секунд, но, казалось, происходил в замедленном темпе? Наш новый гость смотрел на меня чёрными, как ночь, глазами, пока я медленно поднималась, и когда я снова посмотрела на него, то почувствовала, как по спине пробежал настоящий холодок. Может быть, дело было в том, как он повернул ко мне голову: немного и под таким углом, что большая часть его лица была закрыта длинными влажными волосами, и только глаза смотрели на меня сквозь эти локоны. Может быть, дело было в том, что он слегка сгорбился, его плечи были подняты почти до ушей. Может быть, дело было в том, как он смотрел на меня, невинно, но не столь невинно. В этих глазах было что-то жесткое и подлое; я и раньше знала подлых мужчин, и у всех у них были свои характерные черты, будь то насмешливая улыбка, голос, который кричит, руки, которые болят… но было что-то в нём и в том, как он уставился на меня, что я никогда не забуду. Я знала это инстинктивно. Назовем это женской интуицией. В нём была настоящая подлость. Защитно прижав бумажник и сумку к груди, я отвела от него взгляд и быстро прошла мимо, смутно слыша весёлый голос Мартина, разговаривающего с ним, но я направилась к входной двери так быстро, как только могла. Я чувствовала его взгляд на своей спине, пока шла. Проходя мимо него, я буквально почувствовала, как меня захлестнула волна облегчения, как бывает, когда у тебя плохое настроение, а когда ты оказываешься в безопасности, то вдруг чувствуешь себя намного лучше. Как бы то ни было, я бросилась к двери, торопясь поскорее уйти, наконец, найдя свой зонтик и вытащив его. Распахнув дверь, я услышала за спиной голос Мартина. — Вот, сэр. Комната триста десять, последняя по коридору на третьем этаже. Я вышла под дождь, тихо ругаясь. Блядь! Вот же повезло! Самый странный, самый жуткий гость, которого я видела за последние недели, и он должен был остановиться на моём этаже. Шикарно.

~***~

Дождь всё лил и лил. Я прошла восемь кварталов под своим паршивым зонтом к «Палаццо» в пять утра, становясь всё более и более промокшей и замерзшей, пока шла. Именно это я особенно ненавидела в Готэме; часто шёл сильный дождь и всегда было темно, или, по крайней мере, мне так казалось. Может быть, это был просто мой кислый взгляд на жизнь; а может быть, и нет. Я тяжело вздохнула; Эстель, домоправительница, назначила раннее утреннее собрание для всего обслуживающего персонала. Она называет себя домоправительницей, хотя я не думаю, что гостиница достаточно хорошее место для основания того, чтобы её так называть. Она старшая горничная, и я решила, что если она хочет называть себя домоправительницей, то ей лучше работать в мини-гостиницах по типу «ночлег и завтрак». С другой стороны, она старшая горничная; если ты ей не нравишься, она найдёт способ тебя уволить. Она слишком мстительная. Так что, если она называет себя домоправительницей, я не в том положении, чтобы задавать ей вопросы. Излишне говорить, что она не тот человек, которого вы хотели бы видеть своим боссом. Она была властной, манипулятивной и злобной. То, как она командовала всеми нами, не заставило бы меня удивиться, если она когда-то была надзирательницей женской тюрьмы строгого режима. Итак, я шла на работу под проливным дождём в мрачный час после четырёх часов неспокойного сна. Наши собрания проходили в крошечной комнате отдыха за стойкой регистрации. Четверо из нас сидели за столом в своих дешёвых формах и зевали, встреченные холодным кофе и чёрствой выпечкой. Я села, убирая волосы с лица, изо всех сил стараясь не заснуть, и подпирала подбородок кулаком, чтобы, по крайней мере, оставаться начеку и отвечать, если она будет задавать мне вопросы. В комнату вразвалку вошла Эстель, последняя из нас, выглядевшая взволнованной. Пять утра, а она уже вспотела под своими тяжелыми руками. Она, как обычно, была в довольно скверном настроении. — Дамы, мистер Холтерстед заходил вчера за книгами и был потрясен состоянием вестибюля! Мистер Холтерстед владел и управлял Готэм-Палаццо-Хайтс. Я однажды познакомилась с ним, когда меня только взяли на работу, и, честно говоря, была счастлива никогда больше его не видеть. Это был очень худой, странный человек лет сорока с жестким морщинистым лицом и безрадостными голубыми глазами. Судя по тому, что я видела и слышала о нём, он никогда не казался впечатленным или потрясённым чем-либо. Эстель села на своё место, пытаясь привести дыхание в норму. Похоже, она пробежала марафон, прежде чем потрудилась явиться на собрание. Она обмахивалась своей мясистой рукой, забыв о жалобе на вестибюль. — Вы все пользуетесь отбеливающим раствором, который я дала вам? Хм? Знаете, он отлично работает на линолеуме, выводит запахи. Я хотела застонать, но не осмелилась. Было слишком рано для всего этого. — Я также поняла, что наши запасы шампуня истощаются, — продолжила Эстель, перебирая тонкую стопку бумаг, с которыми вошла. — Так что до дальнейших распоряжений ставьте шампунь в номер только тогда, когда его попросят гости. Я недоверчиво вытаращила глаза. Шампунь только тогда, когда его просят гости? Никто не желал здесь задерживаться. Хотя было вполне уверенно сказать, что первым приоритетом наших гостей не совсем была хорошая гигиена. Предполагаю, оглядываясь назад, что нормированное распределение шампуня было несколько разумным. — Давайте перейдем к отзывам гостей… — сказала Эстель, перебирая бумаги. Гарантированно: это всегда была худшая часть встреч. Я не знаю, где гости оставляют свои отзывы, будь то на стойке регистрации или у самой Эстель, но они всегда всплывают, их всегда много, и они всегда ужасны. — Хорошо, второй этаж: пепельницы в комнатах не убраны. Полотенца не заменены. Один гость сказал, что нашёл дохлую крысу в ванне! — Эстель в отчаянии всплеснула руками. — Лоис, что, чёрт возьми, происходит? Мы все повернулись, чтобы посмотреть на Лоис, которой было за тридцать, с жевательной резинкой во рту, оборонительно наматывающая волосы на палец, когда её «тяжёлая работа» была поставлена под сомнение. Сегодня всё было так же: она лопнула надутый из жвачки пузырь, опустила глянцевый красный наращенный ноготь на поверхность стола и объявила: — В каждой из этих комнат есть чистые полотенца каждый день! — Конечно, Лоис, — сказала Эстель, барабаня пальцами по столу. — Ты действительно убираешь комнаты или просто добавляешь их в расписание? Я закатила глаза на Полли, другую горничную, которая была примерно моего возраста, и она понимающе улыбнулась в ответ. Именно так заканчивалось большинство наших собраний с персоналом: вначале они были полностью сосредоточены на проблемах и заботах, но заканчивались тем, что Эстель и Лоис ссорились из-за чего-то банального. Сегодня, как ни странно, они согласились не соглашаться, и тогда пришло время двигаться дальше. — Итак, третий этаж… Большие карие, остекленевшие, неодобрительные глаза Эстель наконец остановились на мне, и я уставилась на неё, затаив дыхание, ожидая начала атаки. — Джейн, на днях мне пожаловался один парень, он сказал, что ты выбросила одну из его рубашек в мусорное ведро! Я нахмурилась, встревожилась и выпрямилась на стуле. — Когда это было? — Три дня назад. Три дня назад? Я впервые об этом услышала. Я попыталась вспомнить; была ли там рубашка или хотя бы кусок ткани, который я подобрала с пола и зачем-то выбросила? Может быть, в одной из ванных комнат? Может, я приняла её за что-то другое, может, за мочалку? Не в силах ясно представить себе ситуацию, я пожала плечами и покачала головой. — Наверное, я могла принять её за наволочку или что-то в этом роде… Эстель прищурилась, глядя на меня. — Он сказал, что она была цвета голубого океана, свисала со стула, а ты ее выбросила! Другие девушки посмотрели на меня, но я только пожала плечами, не зная, что сказать, совершенно ошарашенная. Я не припомню, чтобы когда-нибудь видела рубашку цвета «голубого океана», свисающую со стула, а если бы она и была, я уверена, что не выбросила бы её просто назло гостю. — Простите, я не помню, чтобы видела рубашку или выбрасывала её… Эстель вздохнула, ничуть не удивившись. — Ну, нам пришлось выдать ему купон на бесплатную ночь, чтобы успокоить его. Не дай этому случиться снова, или это будет оплачиваться из твоего кармана. Я открыла рот, чтобы возразить, но она бросила на меня такой взгляд, от которого молоко могло свернуться, и я решила, что сейчас не время спорить. Я опустила голову. — Да, Эстель. — Хорошо, — прямо сказала она. — На сегодня всё, дамы. А теперь займитесь делом. Я встала и ушла, чувствуя себя усталой и раздраженной. Теперь я могу сказать вам, что я чертовски уверена, что не выбрасывала ничью дурацкую голубую рубашку — Эй, не беспокойся об этом, — ободрила Полли, когда мы вышли из комнаты отдыха, подальше от ушей Эстель. — Когда я только начинала, какой-то мудак сказал, что я зашла к нему и его жене, когда они были вместе в постели. — Фу-у. — Я скривила нос, подавляя смех. — Неужели ты это сделала? Полли рассмеялась над моей реакцией. — Да, но это точно была не его жена, а Венди. Тогда я действительно рассмеялась. Венди была проституткой, которая работала открыто; мы так привыкли видеть её рядом, что иногда шутили, что она должна управлять гостиницей. — Это отвратительно, — заявила я, поморщившись, но Полли рассмеялась. — Я уже дважды застукивала её; и зрелище это не из самых приятных. Мы начали подниматься по лестнице, чтобы перейти на наши назначенные этажи и начать уборку. Лестничный пролёт отчаянно нуждался в замене или хотя бы ремонте; каждая вторая ступенька ужасно скрипела, а ковру, покрывавшему её, было не меньше пятидесяти лет; он был голубым, очень грубым и запятнанным бог знает чем за пятьдесят лет. — В какое время ты ушла отсюда прошлой ночью? — спросила Полли, когда мы лениво поднимались. Я издала низкий, раздражительный вздох. — Должно быть, в одиннадцать или около того. В комнату триста семь с таким же успехом могла попасть бомба. Полли ухмыльнулась. — Мартин сказал, что один из парней Фальконе пришёл вчера с парочкой проституток… — Ах, вот что это. На зеркале были надписи двух разных цветов помады. — О боже, я это ненавижу! — воскликнула Полли. — Неужели они действительно думают, что помада просто «сходит»? Я раздраженно покачала головой. Конечно, это произошло вчера вечером, но всё равно это было тяжким испытанием и, на сегодняшний день, худшим беспорядком в комнате, который я когда-либо убирала. Чёрт бы побрал этих головорезов Фальконе и их сексуальные наклонности. К сожалению, из-за его удобного расположения недалеко от Нэрроуз, большинство клиентов «Палаццо» — головорезы Фальконе. Мы начали подниматься по лестнице на третий этаж, и с каждым шагом мои ноги становились всё тяжелее и тяжелее. Внезапно Полли похлопала меня по плечу. — Эй, посмотри на это с другой стороны. Чем раньше начнёшь работать, тем быстрее закончишь, верно? Я посмотрела на неё и искренне улыбнулась. Полли была слишком хорошенькой, чтобы быть горничной; у неё были длинные тёмно-рыжие волосы, которые она собирала в конский хвост, когда работала, и распускала в конце дня. У неё были огромные сверкающие карие глаза и полные красивые розовые губы. Она могла бы быть моделью, без шуток; она могла бы быть на обложке «Gotham Runway», жить в роскошном пентхаусе, где великолепные богатые парни, такие как Брюс Уэйн, приглашают её на ужин и танцы. Вместо этого она работала в одной из самых мрачных гостиниц города, убирая за гангстерами Фальконе и другими не от мира сего отталкивающими персонажами. Когда мы поднимались по лестнице, я услышала тяжёлые шаги на ступеньках выше. Кто-то спускался по лестнице. Не поднимая глаз, я двинулась к левой стороне лестницы, позади Полли, позволив гостю проскользнуть мимо нас по узкой лестнице. Как ни странно, когда гость прошёл мимо нас и спустился по лестнице, я почувствовала прикосновение грубой ткани к своей обнаженной руке и глубоко вздрогнула, моя кожа покрылась мурашками. Остановившись на мгновение, я обернулась и посмотрела вниз по лестнице, только мельком заметив мужчину, который проходил мимо нас. Я нахмурилась, увидев, как человек очень высокого роста в тёмной одежде исчез у подножия лестницы. Это был он. Я почувствовала, как мои плечи напряглись, когда я внезапно вспомнила, как он смотрел на меня прошлой ночью в вестибюле, эти глаза, похожие на самые глубокие ямы чёрного океана, пристально наблюдавшие за мной. Теперь, когда он коснулся меня своей одеждой, я почувствовала странное беспокойство. Я тут же приложила руку к своей коже, к которой он прикоснулся, прикрывая её, словно пытаясь успокоиться. — Хм, — произнесла Полли с любопытством, и, когда я подняла на неё глаза, она тоже остановилась, чтобы взглянуть на нашего гостя, и странная лёгкая улыбка тронула её губы. — Должно быть, новый постоялец, я его здесь раньше не видела. Я недовольно нахмурилась и, отвернувшись, неодобрительно посмотрела вниз по лестнице. — Он пришёл вчера ночью, Мартин дал ему номер триста десять. — О, повезло тебе. — Полли толкнула меня локтем и улыбнулась. — Он довольно… милый… в стиле «Техасской резни Бензопилой». Я почувствовала, как мои брови неуверенно сошлись вместе и уставилась на неё, как на сумасшедшую. — О чём ты говоришь? Полли нахмурилась и показала на свой рот. — Ну разве ты не видела… ах, не беспокойся об этом. — Она махнула мне рукой, повернулась и продолжила свой путь вверх по лестнице. — Рано или поздно ты это увидишь. Я продолжила следовать за ней по лестнице. Клянусь вам, что у нас нет привычки оценивать, кто из наших гостей горячий, а кто нет, это гиблое дело и пустая трата времени. Гость из триста десятого, конечно, не был «милым», даже если Полли сравнивала его с кожаной маской; он был странным гигантом, одетым, как бездомный, и имел подлые глаза. Но, честно говоря, я не собиралась тратить на это время. Он был гостем, простым и незамысловатым. Гости приходят и уходят; я остаюсь и убираю за ними. И вообще, пора было начинать день.