Housekeeping/Обслуживание номеров

Думаю, мне следует рассказать вам немного о гостинице. Готэм-Палаццо-Хайтс была основана довольно давно, и я предполагаю, что тогда Нэрроуз являлся более приятным районом, поэтому гостиница была довольно приличной для того времени. Мистер Холтерстед, Мартин и Эстель — старожилы гостиницы, так сказать; они здесь уже очень давно, знают, как всё устроено, и всё такое прочее. В наши дни Готэм-Палаццо-Хайтс просто носит название «Палаццо», и, как вы, вероятно, догадались, он потерял больше, чем свой естественный стиль, но это не вина гостиницы, на самом деле. Район просто постепенно становился всё хуже и хуже, я думаю. Прозвище «Палаццо» дали наши гости. К сожалению, большинство наших гостей — это нижние шишки криминальной семьи Фальконе и «белые воротнички», которые приходят из финансового центра в центре города. Они подбирают проституток и трахаются в номерах, или принимают свою дозу, а затем используют комнаты, чтобы расслабиться на несколько часов. «Воротнички», очевидно, гораздо интереснее, чем головорезы Фальконе; это люди, которым будто до смерти наскучила их живописная жизнь в пригороде, поэтому они тянутся к девиантному поведению. Чаще всего они сами находят дорогу сюда. Они называют её «Палаццо», потому что в этой гостинице по разумной цене с вами могут обращаться как с королем, и вы получите всё, что хотите. Это заставляет меня задуматься, к чему они возвращаются домой каждый вечер, если они называют это место дворцом*. Здание имеет форму буквы «L»; утром я начинаю с номера триста один, ближайшего к лифтам, и иду по коридору. Обычно никто не остается больше чем на ночь, так что отправляют туда горничную. В зависимости от дня, настроения гостей и условий, в которых они покидают номера, уборка может занять от половины дня до дня, но я обычно всегда здесь, по крайней мере, до четырёх часов вечера. Оставаться допоздна — это самая большая заноза в заднице; не то чтобы у меня есть муж и дети, чтобы возвращаться домой, кормить, купать и укладывать спать. Просто дорога домой занимает так много времени, а в таком городе, как Готэм, не хочется задерживаться слишком поздно — по вполне очевидным причинам. Нехватка кофе и еды в моём животе сделала меня особенно вялой в то утро. Я зевала, когда упаковывала свою тележку со свежими полотенцами, постельным бельём и туалетными принадлежностями (за исключением бутылок шампуня) и двинулась со скоростью слизняка из подсобки к триста первой. Согласно моей карте, все комнаты на третьем этаже нуждались в тщательной уборке, тогда как триста четвёртый (занятый) и триста десятый (также, к сожалению, занятый) нуждались в общей уборке. Я остановила свою тележку у номера триста один, выглянула в окно, чтобы посмотреть на улицу сверху вниз (сюрприз-сюрприз, было всё ещё темно, уныло и шел дождь) и, повернув свой мастер-ключ, дважды постучала в неё, крикнув: — Уборка номера! И вошла. Триста первый не был разрушен. На самом деле я была приятно удивлена; единственное полотенце, которое было использовано, висело на крючке в ванной, простыни не свисали с кровати или валялись на полу, и я даже улыбнулась, когда увидела двенадцать бутылок рома, идеально выстроенных с этикетками перпендикулярно на поверхности мини-холодильника. Одна из немногих приятных вещей в этой работе то, что вы часто можете определить настроение, душевное состояние и личность гостей здесь, основываясь на том, как они покидают комнаты. Тот, кто остановился в триста первом, вероятно, был из финансовых кругов: один из тех разочарованных мужей, которые вешают полотенце и держат простыни в порядке в основном потому, что эти привычки были вбиты в него его аккуратной домохозяйкой. Но маленькие бутылочки рома, все двенадцать, наводили на мысль об огромном несчастье, даже о депрессии. Никаких признаков секса или проституции (и, поверьте мне, всегда есть признаки), поэтому я предположила, что этот мужчина, кем бы он ни был, был человеком привычки, пытающимся избежать привычного образа жизни, и не так хорошо, как он надеялся. Триста второй, напротив, был значительно хуже. Я не могла понять, было ли в номере несколько гостей, или это был только один большой толстый человек, но все полотенца были разбросаны по всей ванной, включая душевую кабину и туалет, и все они были мокрыми. Отвратительно. Когда я меняла простыни, они были покрыты коричневыми пятнами (надеюсь, шоколадными, но я даже не собиралась пытаться это выяснить), и все электроприборы были по какой-то причине отключены. Я с трудом отодвинула кровать, чтобы включить прикроватную лампу, и обошла комнату, подключая всё остальное. К тому времени, как я закончила, я решила, что гость, вероятно, страдает неврозом. В девять тридцать я решила, что пришло время выпить кофе с круассаном, поэтому сделала перерыв пораньше. Я оставила свою тележку возле номера триста три; обычно мы этого не делаем, потому что Эстель сходит с ума, если что-то пропадает, но на самом деле, кто собирался украсть кучу мокрых полотенец и испачканную дерьмом простыню? Я спустилась в комнату, заметила, что дверь Мистера Холтерстеда открыта, и взяла пальто и сумочку. Дождь всё ещё шёл и было темно. Я тяжело вздохнула, открыла свой паршивый зонтик, подняла его над головой и пошла по улице. В Нэрроуз есть довольно приличное маленькое кафе рядом с нами, и чаще всего, когда у меня есть немного лишних денег, я люблю тратить деньги на огромнейшее латте и выпечку. Я толкнула дверь кафе, услышала звон колокольчика над головой и стряхнула дождь с зонтика, прежде чем сложить его. Головорезы Фальконе сидели прямо передо мной, трое из них, одетые в самые красивые дорогие костюмы, но все они выглядели очень гнусно. Они пили эспрессо в маленьких фарфоровых чашечках, и, когда вошла я, они прервали свой разговор и взглянули на меня так, словно я прервала очень важный и очень личный разговор. Не обращая на это внимания, я подошла к стойке и заказала кофе. Они продолжали смотреть на меня, когда я забрала сдачу, кофе и круассан и поспешила мимо них к двери. Их глаза были подобны остриям кинжалов; можно ощутить их на своём теле, прорезающими воздух. Я не чувствовала себя комфортно, пока не вышла на улицу и не вдохнула свежий воздух. Насколько я знала, они, вероятно, владели этой кофейней и считали её своей новой штаб-квартирой, а я только что наткнулась на очень важную встречу. Я остановилась у кофейни, жадно проглотила свой круассан и, оглядев улицу, направилась обратно к «Палаццо», потягивая кофе на ходу, следя за тротуаром, чтобы не споткнуться о кусок треснутого бетона. Бездомные люди вдоль улицы искали то немногое укрытие, что можно было найти в дверных проемах и под крышками мусорных баков. Музыка хеви-метала гремела внутри обветшалых многоквартирных домов, мимо которых я проходила, а уличные дети пинали консервную банку в переулке. Даже днём Нэрроуз кажется серым и унылым местом. Я вернулась в «Палаццо» и сразу же направилась в комнату отдыха, пожелав доброго утра Мартину, который сидел за столом и читал газету. Дверь кабинета Мистера Холтерстеда была закрыта, а свет выключен. Этого человека никогда не было на месте. Продолжая потягивать свой латте, я начала подниматься на третий этаж, чтобы возобновить уборку. Мне нравилось смотреть, как мои маленькие белые теннисные туфли контрастируют на синем-пресинем ковре лестницы, когда поднималась наверх. Это убеждало меня, что по крайней мере что-то в этом месте чистое. Поднявшись по лестнице, я выглянула в коридор, чтобы убедиться, что никто не украл мою тележку. Конечно, я столкнулась с чем-то гораздо худшим: Эстель ждала меня там, уперев руки в бока, постукивая ногой, выглядя, как плотно одетый борец сумо, со свекольно-красным лицом. «Вот блядь», — подумал я про себя, прикидывая, где бы мне бросить стаканчик кофе между лестницей и тележкой, но это казалось бессмысленным. Зная Эстель, она наверняка заметила бы стаканчик и готовилась читать мне лекцию, как никогда раньше. Я начала двигаться по коридору и могла видеть пятна пота под её жировыми складками, я изо всех сил старалась не поднимать глаз. Медленно приблизившись к ней, я собиралась сказать ей, что отсутствовала максимум десять минут, но она опередила меня, будто у неё просто руки чесались устроить мне звучную выволочку. Постукивая ногой, она сделала глубокий вдох, и её лицо покраснело ещё сильнее. — Джейн, сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не оставляла тележки без присмотра? По какой-то странной причине я указала в конец коридора, как будто это могло всё объяснить. — Я просто ушла на небольшой перерыв… — Мне плевать, даже если ты ушла, чтобы встретиться с ёбаным окружным прокурором! — внезапно выпалила она, глубоко нахмурившись. — Никогда не оставляй свою тележку совсем без присмотра! Я хотела было описать ей прелесть содержимого моей тележки, чтобы она тоже поняла, что ни один человек в здравом уме не возьмёт её, но она ткнула мне в лицо толстым пальцем. — И не спорь! У тебя и раньше крали вещи! Однажды прошлым летом я взяла из комнаты две наволочки, сломанный фен и разорванный абажур и оставила их в своей тележке. Затем в ванной комнате номера триста шесть прорвало трубу, и я побежал в офис за мистером Холтерстедом. Когда я вернулась, моя тележка уже была пуста. Кто, чёрт возьми, крадёт наволочки, сломанный фен и разорванный абажур? Я опустила голову; можно сказать, я знаю, когда побеждена. — Прости, Эстель. Это больше не повторится. Эстель раздраженно фыркнула. — Лучше бы так и было! Ты знаешь, что у нас ограниченные ресурсы, мы не можем заменять вещи повсюду, слева и направо! Я жалобно кивнула. — Я знаю, Эстель. — Хорошо, а теперь давай, возвращайся к работе, хм? — сказала она, заставив меня отпрыгнуть в сторону, когда Эстель протиснулась мимо меня. Я наблюдала, как она ковыляет по коридору; она такая толстая, что занимает почти всю ширину узких коридоров. Я смотрела ей вслед, пока она не достигла лестницы в конце коридора и не начала бесконечную борьбу, чтобы подняться на четвертый этаж, а затем, тяжело вздохнув, я вернулась к своей тележке. Аккуратно поставив стакан на то место, где мы обычно ставили бутылки с шампунем, я начала толкать тележку по коридору к номеру триста три. Я добралась до триста шестой только к обеду. Неплохо, если учесть, что в некоторые дни я успеваю убрать только три или четыре комнаты к обеду, и это когда я пропускаю перерыв. Может быть, сегодня я уйду отсюда вовремя. В двенадцать тридцать я затолкала свою тележку в подсобку, заперла её и спустилась в комнату отдыха. Полли уже была там, осторожно поедая своё обычное йогуртовое парфе и листая последние выпуски «Gotham Realty». Она мечтала встретить невероятного мужчину, выйти замуж, поселиться в красивом особняке где-нибудь за городом и иметь кучу детей. Это немного неправдоподобно, и она это знает; как часто вы встречаете невероятного мужчину в Нэрроуз? Я вошла, зевая, а Полли выпрямилась и улыбнулась мне. — Угадай, что я нашла в четыреста десятом! Я подошла к холодильнику, чтобы забрать свой обед. — Не знаю, чемодан, полный наличных? Я наклонилась, достала из холодильника свой пластиковый контейнер, встала и обернулась. Я столкнулась лицом к лицу с Полли в серебристо-голубом парике и разразилась смехом — Ещё один в коллекцию, — сказала Полли, снимая с головы парик и разглаживая его. — Очень хороший, — подметила я, подходя и щупая пряди между большим и указательным пальцами. Здесь, в «Палаццо», у нас есть «бюро находок», где мы помещаем разнообразные предметы, которые, как мы думаем, были, вероятно, довольно дорогими, и полагаем, что их владельцы придут их искать. Поскольку большинство наших клиентов — головорезы Фальконе, которые приводят в гостиницу эскортниц и проституток, у нас много париков, и я действительно имею в виду «много». В нашем бюро находок париков больше, чем всего остального; никто никогда не возвращается, чтобы забрать их, что странно. Парики, как правило, довольно дорогие. Полли убрала парик, всё ещё хихикая, и снова принялась за йогурт. Я села рядом с ней и открыла пластиковый контейнер, помешивая холодные спагетти вилкой. — Вот этот, — вдруг произнесла Полли и развернула журнал так, чтобы я могла видеть фотографию, на которую она смотрела. — Это то, что мне нужно. Жуя, я взглянула на страницу, которую она открыла. Это был складной набор мебели для гостиной из очень дорогой на вид чёрной кожи, в комплекте с диваном, стульями, хорошим журнальным столиком и шокирующими красными акцентами, например, странные красные подушки и огромная стеклянная лампа цвета красной помады. Я проглотила еду и почувствовала, как одна из моих бровей почти инстинктивно приподнялась. — Это будет моя гостиная, — объявила Полли, как будто ей дали выбрать любую гостиную из тех, что были в журнале. — И детям не будет разрешено приносить туда напитки, потому что ковёр будет очень дорогим. И мы покроем стены действительно хорошими произведениями искусства, но местными, понимаешь? Будто они будут украшены только местными готэмскими художниками... Медленно и как-то печально Полли замолчала и уставилась на изображение с несчастным выражением лица. Она научила себя не слишком волноваться о таких вещах; это её способ справиться с разочарованием, связанным с разбитыми мечтами. Я нахмурилась, глядя на её красивое лицо, хмурое от такой печали. Полли заслужила всё в этом журнале, даже одного из тех красивых мужчин-моделей, которые стояли там в дорогих костюмах, изображая богатого мужа на кухне. Если бы я могла, я бы взяла её журнал, приобняла и сказала: «Полли, выбирай сама. Возьми кухню, гостиную, спальные гарнитуры и ванную комнату. Выбирай, и они станут частью твоего дома. И один из этих чудесно выглядящих моделей, любой, какой захочешь; он будет твоим мужем». Увы, я не смогла, и Полли закрыла журнал и отодвинула его на дальний конец стола, чтобы больше не смотреть на него. Я тяжело вздохнула. Получить то, что вы хотите, всегда сложно в Готэме. Полли вдруг выпрямилась, и на её розовых губах появилась широкая улыбка. Надо отдать ей должное; она может быть совершенно несчастной одну минуту, но не позволит этому испортить её обычно беззаботное настроение. Она гораздо более зрелая, чем я. — Итак… я слышала, ты вляпалась в дерьмо за то, что оставила тележку без присмотра. Я слегка вздохнула и опустила взгляд на свою кучу спагетти. — Ага… — Не переживай, — сказала Полли, как будто это был пустяк. — Эстель подошла ко мне и дала нагоняй, потому что я пополняла бутылки шампуня на четвертом этаже. Я улыбнулась, продолжая жевать. Что я говорила? Тюремный надзиратель. В тот день я потратила на ланч всего полчаса; мне хотелось как можно скорее попасть домой. Я вернулась к работе с тяжёлым сердцем, чувствуя себя лишенной вдохновения и совершенно несчастной, но мысль о том, чтобы закончить вовремя, заставила меня перепрыгнуть через ступеньки лестницы и поторопить свою тележку по коридору к номеру триста семь. «Палаццо» был пуст, но скоро он оживёт. Нет покоя нечестивым. Номер триста семь был не так уж плох, если не считать того, что матрац был снят с каркаса кровати, и я сильно повредила один ноготь, пытаясь втащить эту чёртову штуку обратно на кровать. В тот момент я была в довольно плохом настроении и быстро убралась во всём номере. Ванную тоже; мне не терпелось выбраться отсюда на ночь. Было очевидно, что в номере триста восемь остались следы ночной игры в покер: повсюду на ковре валялись окурки, повсюду лежали пустые бутылки из-под спиртного, а мусорные корзины были забиты пустыми пакетами из-под чипсов и кренделей. Я подбирала игральные карты с ковра, кровати, под кроватью, за занавеской, за прикроватной тумбочкой и из ящика письменного стола. Действующее на нервы, но, по крайней мере, не было никаких действительно огромных пятен или чего-то, что стоило убирать. Триста девятый был противоположностью; он выглядел так, как будто это было самым удачным местом для больной, а затем и нездоровой оргии. Сначала я боялась прикоснуться к чему-либо, потому что вся комната была покрыта толстым слоем высохших и высыхающих лужиц спермы. Это было просто отвратительно. Я пулей пересекла комнату, чтобы шире открыть окно и избавиться от запаха, и принялась за работу, снимая простыни, наволочки (с моими перчатками, уверяю) и запихивая их глубоко в свою тележку. Я начисто вытерла прикроватный столик, вытерла три выцветших пятна на ковре и усердно поработала в ванной. Сказать, что я была злее чёрта, хотела вернуться домой, хотела швырнуть свою униформу в Эстель и закричать ей в лицо: «Нахуй всё», было бы преуменьшением. К счастью, мысль о том, что осталось убрать только одну последнюю комнату, а затем вернуться домой, заставила меня успокоиться настолько, чтобы не устраивать сцен, не бросать работу и не беспокоиться о том, что придётся вернуться на следующее утро, обильно извиняясь и прося вернуть мне работу. Я подтолкнула свою тележку к двери триста десятого номера, и тёмное облако опустилось на меня. Комната Маньяка, но сейчас было не время обороняться. Осталось закончить последнюю комнату, и я смогу вернуться домой. Вздохнув, я остановила тележку и постучала в дверь ключом. — Уборка номера! Я внимательно прислушалась, но всё, что я могла слышать, — это спор гостей в коридоре. Я прижалась ухом к двери, прислушиваясь к шагам, шуму телевизора, звуку спускаемой воды в туалете, к чему угодно, к любым признакам жизни. Но ничего. Нахмурившись, я отступила назад, постучала в дверь своим ключом и позвала ещё раз. — Уборка номера! — И я повернула ручку, открывая дверь. В комнате было темно, если не считать серого света, что просачивался из окна. И в комнате было тихо, мертвецки тихо; ни с улицы, ни из остальной гостиницы не доносилось ни звука. Было странно тихо, подозрительно тихо. Когда я сглотнула, это прозвучало, как раскат грома. Конечно, это было жутко, но я покачала головой. Возьми себя в руки, Джейн, Маньяка весь день не было дома, вот почему комната такая мертвая. Я шагнула внутрь, холодный воздух резко ударил по моим голым икрам и рукам, и огляделась. Я ожидала увидеть комнату, по крайней мере, в некотором беспорядке, но замерла на несколько мгновений там, всё ещё удивленная. Комната была… ну, она выглядела так, как будто её даже не трогали, если не считать кровати. Я вошла внутрь номера, заглянула в ванную, но она тоже выглядела довольно чистой. Затем продвинулась вглубь комнаты, оглядываясь, но всё выглядело так, как и должно было быть. Как ни странно, не было никаких реальных признаков того, что он провёл здесь всю ночь. Обычно гости приходят с багажом, а багажа нигде не было видно. Иногда они оставляют вещи, например, кошельки, туфли или портфели (это ли не соблазняет горничную на воровство, чтобы гость мог подать в суд на гостиницу, я не уверена, но это случалось раньше). Но комната была совершенно пуста. Единственные вещи, которые были тронуты, оказались простыни, которые были опрокинуты на правую сторону, ближе всего к прикроватному столику. Казалось, он улегся в постель и спал как убитый. И пульт от дрянного маленького телевизора, который тоже был перемещен. Обычно мы кладём их на телевизор, но он лежал на прикроватной тумбочке. Может быть, он смотрел новости или что-то ещё, прежде чем заснуть. Заходя в ванную, я прикусила нижнюю губу, но там ничего не было тронуто. Ни полотенца, ни даже мыло. Я заглянула в мусорные корзины, но там не было ничего, что можно было бы опустошить. Я встала и упёрла руки в бока, чувствуя себя немного взволнованной. Мне следовало бы быть вне себя от радости. Номер был чистым и не нуждался в дальнейшей уборке, так что я была свободна оставить всё и пойти прямо домой. Но по какой-то странной причине я почувствовала раздражение. Как я уже сказала, состояние, в котором находится комната, даёт мне представление о настроении гостя, и было довольно интересно определять, кто наши клиенты. Что происходит в голове у гостя, который ничего не трогает и ничего не оставляет после себя? Вот тогда-то я почувствовала это. Воздух, казалось, стал холоднее, волосы на затылке встали дыбом, и я напряглась. Мои руки начали дрожать, и я ошеломлённо втянула воздух. Я почувствовала на своей спине чей-то взгляд и поняла, что не одна. Впервые за эту ночь я отчетливо услышала его голос. Он был низким и недовольным, как рычание не пришедшего в восторг территориального животного. — Что ты здесь делаешь?